Они спустились по лестнице на берег, обогнули большой утес и очутились перед конюшнями и прочими службами, принадлежавшими к замку. В то же время капитан увидел, что та часть замка, которая была обращена к материку, отделялась от него глубоким ущельем, частью естественным, частью искусственно продолженным с большим тщанием, и доступ через него был возможен только по подъемному мосту.

Сэр Дункан с торжествующим видом указал капитану на эти надежные приспособления, но тот тем не менее настаивал на необходимости возведения форта на округленном холме против восточной стороны замка, утверждая, что оттуда дому угрожает опасность загореться от каленых ядер, которые начиняют огнем и стреляют ими из пушек. Это выдумка польского короля Стефана Батория, посредством которой этот до основания разрушил Москву, великий город в стране Московии{96}.

Капитан Дальгетти сам не видал, как это делается, но признался, что с превеликим бы удовольствием посмотрел на действие подобных снарядов против Арденвора или какой-нибудь другой столь же сильной крепости, и заметил при этом, что «такой любопытный опыт, естественно, должен заинтересовать каждого истинного любителя военного искусства».

Сэр Дункан Кэмпбел успешно изменил течение мыслей капитана, введя его в конюшню и предоставив ему по собственному усмотрению устроить Густава в стойле. Исполнив эту обязанность со всевозможным старанием, капитан выразил желание воротиться в замок, говоря, что ему надо заняться до обеда чисткой своих доспехов, которые потускнели от морского воздуха, а ему не хотелось в неопрятном виде являться перед очи Мак-Калемора. На обратном пути в замок он заметил, что обед, вероятно, подадут около полудня, и не преминул еще раз поставить на вид сэру Дункану, что на него легко могут произвести внезапное нападение, отрезать ему сообщение с конюшнями, скотным двором и хлебными амбарами, все это сжечь и вообще наделать всяких убытков; а этого легко избежать, если на холме, называемом Друмснэб, построить укрепление, и даже сам вызвался, по дружбе, начертать план такового. На это бескорыстное предложение сэр Дункан ничего не ответил, но, приведя гостя в назначенную ему комнату, предупредил его, что, когда зазвонят в колокол, это будет означать, что обед готов.

Доблестный капитан охотно употребил бы свои досуги на подробный осмотр окрестностей замка и желал бы собственным опытным оком проверить степень его неприступности. Но часовой, поставленный у двери его комнаты, с секирой на плече, весьма выразительными знаками дал ему понять, что он находится на правах почетного пленника.

«Странное дело, — подумал про себя капитан, — как эти дикари досконально поняли законы воинского искусства. Кто бы подумал, что и им известно основное правило великого и божественного Густава Адольфа, что парламентер должен быть наполовину посланником и наполовину лазутчиком».

Покончив с чисткой своего оружия, он сел и терпеливо начал высчитывать, много ли он получит по окончании шестимесячной кампании, полагая по полталера в день; разрешив эту задачу, он принялся за другую, более сложную, а именно: во сколько рядов следует строить бригаду из двух тысяч человек, чтобы она образовала равносторонний четырехугольник.

На этих выкладках застал его веселый звон обеденного колокола, и тот самый хайлендер, который был приставлен к нему караульщиком, послужил проводником и провел его в зал, где стол, накрытый на четыре прибора, являл все признаки широкого хайлендерского хлебосольства.

Вошел сэр Дункан, ведя под руку свою супругу, женщину высокого роста, увядшую, грустную и одетую в глубокий траур. За ними следовал пресвитерианский пастор в женевской блузе и черной шелковой скуфье, сидевшей на его коротко остриженной голове так плотно, что волос было совсем не видно, зато уши торчали и казались чрезмерно велики. В то время такова была некрасивая мода среди его единоверцев, что и было поводом к прозвищам «круглоголовых, длинноухих псов» и так далее, которыми надменные кавалеры (сторонники католических Стюартов) осыпали своих политических врагов.

Сэр Дункан представил гостя жене, и она отвечала на его военный поклон молчаливым и строгим реверансом, в котором трудно было решить, что преобладало: гордость или печаль. Потом капитан был представлен пастору, и этот взглянул на него со смешанным выражением любопытства и враждебности.

Капитан, привыкший и к худшему обхождению со стороны лиц более опасных, чем эта дама и ее капеллан, всей душой устремился к громадному блюду говядины, дымившейся на другом конце стола. Но, увы, пришлось отложить нападение, как бы он выразился, до окончания весьма длинной молитвы, при каждом перерыве которой Дальгетти порывисто поднимал ножик и вилку, точно хватался за копье перед атакой, и каждый раз снова вынужден был поневоле опускать руки, потому что многоречивый пастор начинал новый параграф молитвословия. Сэр Дункан слушал с видом приличным, но равнодушным: носились слухи, будто он пристал к ковенантерам единственно из преданности к своему вождю, а вовсе не потому, что держался за пресвитерианство. Одна его супруга прислушивалась к молитвам со всеми признаками искреннего благочестия.

Обед прошел в полнейшем молчании. Капитан Дальгетти не имел привычки пускаться в разговоры, пока рот его был занят более существенно. Сэр Дункан не проронил ни слова, а жена его изредка обменивалась замечаниями с пастором, но так тихо, что ничего нельзя было разобрать.

Когда блюда убрали со стола и заменили их разнообразными напитками, капитан Дальгетти, не имея более причин к молчанию и наскучив безмолвием остальных, предпринял еще раз попытку поговорить с хозяином о том же предмете.

— Касательно того округленного холма или возвышения, называемого Друмснэб, мне было бы лестно, сэр Дункан, побеседовать с вами о том, какого рода укрепление лучше всего там построить: например, что выгоднее, остроугольный или тупоугольный форт. Я на этот счет слышал весьма ученое рассуждение между великим фельдмаршалом Банером и генералом Тифенбахом во время перемирия.

— Капитан Дальгетти, — отвечал сэр Дункан очень сухо, — у нас в горах не принято обсуждать военные вопросы с посторонними лицами. А замок мой, вероятно, выдержит и более серьезное нападение, нежели то, какого можно ожидать со стороны несчастных джентльменов, которых мы оставили в Дарнлинварахе.

При этих словах хозяйка дома испустила глубокий вздох, как будто речи мужа пробудили в ней очень скорбные воспоминания.

— Господь дал, Господь и отнял! — сказал ей пастор торжественным тоном. — Желаю вам, благородная леди, еще много лет повторять: буди благословенно имя Господне!

На это увещание, относившееся исключительно к ней, леди отвечала низким наклоном головы, более смиренным, чем капитан до сих пор замечал в ней. Полагая, что вот теперь она будет разговорчивее, он немедленно обратился к ней:

— Очень натурально, миледи, что, слыша о военных приготовлениях, вы изволили приуныть: я замечал, что у всех народов и почти у всякого звания женщины так относятся к войне. Однако Пентесилея{98} в древности, а в недавнее время Жанна д’Арк и другие были иного мнения. А когда я служил в Испании, мне говорили, что в прежние времена герцог Альба{99} составлял из лагерных девиц, следовавших за войском, особые терции, у нас называемые полками, и назначал им офицеров и командиров тоже из их женского пола, а главнокомандующий был у них особенный, что по-немецки называется Hureweibler, а по-нашему, как бы сказать, «капитан над девками». Они, правда, не такие персоны, чтобы их можно было приравнивать к вашему высокородию, будучи quae quaestum corporibus faciebant[22], как мы в маршальской коллегии говорили про Жана Дрохилса; французы их зовут куртизанками, а у нас в Шотландии…