— Миледи обойдется без дальнейших разъяснений, капитан Дальгетти, — сказал хозяин суровым тоном, а пастор прибавил:

— Такие речи приличнее слышать в кордегардии, среди нечестивых солдат, но никак не за дворянской трапезой, в присутствии знатной дамы.

— Прошу извинить, домине, или доктор, aut quocunque alio nomine gaudes[23], ибо я желаю дать вам понять, что сам имею книжное образование, — сказал, нимало не конфузясь, чрезвычайный посланник. — По-моему, вы напрасно попрекнули меня, ибо я упомянул об этих turpes personae[24] не в том смысле, что нахожу их приличными для беседы в присутствии знатной дамы, а, так сказать, случайно, в подтверждение к предмету разговора: я хотел привести в пример их храбрость и решимость, без сомнения, развившуюся вследствие отчаянного их положения.

— Капитан Дальгетти, — сказал сэр Дункан Кэмпбел, — чтобы прекратить этот разговор, я должен предупредить вас, что на нынешний вечер у меня есть спешное дело, которое я должен кончить, дабы иметь возможность сопровождать вас завтра в Инверэри, поэтому…

— Сопровождать завтра этого человека! — воскликнула его жена. — Не может быть, сэр Дункан… Или ты позабыл, какая завтра печальная годовщина и как мы ее проводим?

— Нет, я ничего не забыл, — отвечал сэр Дункан, — и разве возможно забыть?.. Но необходимо поскорее препроводить этого офицера в Инверэри, и по нынешним обстоятельствам невозможно терять время.

— Но какая же необходимость тебе самому сопровождать его? — спросила леди.

— Было бы лучше, если бы я сам, — отвечал сэр Дункан, — однако я могу написать маркизу письмо, а сам выехать на следующий день… Капитан Дальгетти, я напишу вам рекомендательное письмо, объясню маркизу Аргайлу ваше звание и назначение и попрошу вас завтра рано утром быть готовым отправиться в Инверэри.

— Сэр Дункан Кэмпбел, — сказал Дальгетти, — я, без сомнения, в ваших руках, тем не менее прошу вас помнить, что и на ваше имя падет худая слава, если вы допустите, чтобы в этом деле пострадал я, парламентер, едущий под мирным флагом. Я не говорю, что вы сами участвуете во вреде, который может быть нанесен мне, но вы за меня несете ответственность и будете виноваты, если это случится по недостатку старания с вашей стороны.

— Моя честь за вас порукой, сэр, — отвечал сэр Дункан Кэмпбел, — а это более чем достаточное ручательство! А теперь, — прибавил он, вставая из-за стола, — я вынужден подать вам пример — разойдемтесь!

Дальгетти увидал, что делать нечего, надо уходить, хотя час был еще ранний; но, как искусный полководец, он умел воспользоваться каждым моментом промедления.

— Верю вашему благородному слову, — сказал он, наливая себе вина, — и пью за ваше здоровье, сэр Дункан, и за продолжение вашего именитого рода!

Глубокий вздох был единственным ответом на эти слова.

— А теперь, сударыня, — продолжал капитан, поспешно вновь наполняя чару, — позвольте выпить за ваше драгоценное здоровье и за исполнение всех ваших благих желаний! И вы, достопочтенный сэр, — тут он обратился к пастору, проворно опрокидывая бутылку в стакан, — позвольте мне наполнить этот кубок за то, чтобы никаких неприязненных чувств не существовало между вами и капитаном или, правильнее сказать, майором Дальгетти; а так как во фляжке осталась только одна чарочка, выпиваю последнюю за здоровье всех честных кавалеров и бравых солдат… Ну, вот теперь бутылка пуста, и я готов, сэр Дункан, следовать за вашим слугой или часовым к тому месту, где вы мне прикажете ночевать.

Хозяева отпустили его с миром и сказали, что, так как вино оказалось по его вкусу, ему сейчас пришлют еще бутылку того же сорта, чтобы не скучно было проводить время в одиночестве.

Едва капитан водворился в своей комнате, как обещание было выполнено, а вскоре вслед за тем принесли ему и добавочный провиант в виде пирога с дичью, так что он и не подумал скучать без общества. Тот же слуга, нечто вроде буфетчика, принесший угощение, вручил капитану и пакет, запечатанный гербовой печатью и перевязанный шелковинкой, по тогдашнему обыкновению, и надписанный в самых почтительных выражениях на имя высокородного, именитого, светлейшего Арчибальда маркиза Аргайла, лорда Лорна и прочая и прочая. Вместе с тем буфетчик доложил, чтобы капитан завтра пораньше пускался в путь к Инверэри, прибавив, что письмо сэра Дункана послужит ему и рекомендацией и паспортом в дороге.

Дальгетти не забыл, что, помимо обязанностей посланника, он должен всемерно стараться о собирании полезных сведений, да к тому же ему самому хотелось узнать, по какой причине сэр Дункан решился не сопровождать его лично; поэтому он, как опытный дипломат, со всевозможной осторожностью осведомился у слуги, что значит, что сэр Дункан непременно должен проводить дома завтрашний день? Слуга был не здешний, а родом с равнины и отвечал, что сэр Дункан и миледи имеют обыкновение проводить этот день в посте и молитве, потому что это годовщина того дня, когда их замок подвергся неожиданному нападению шайки разбойников и всех их четверых детей безжалостно убили хайлендеры, а случилось это в отсутствие сэра Дункана, который на ту пору отправлялся с маркизом Аргайлом в поход против Мак-Линов, на остров Мэлл.

— Поистине, — сказал на это Дальгетти, — ваши лорд и леди имеют достаточные причины к посту и сокрушению. Однако все-таки скажу, что если бы он захотел внять советам опытного воина, искушенного в боевой практике и защите крепостей, то построил бы он хоть небольшой форт на том холмике, что налево от подъемного моста. Я сейчас могу тебе доказать, как это будет полезно, мой друг. Положим, что вот этот пирог будет замок… Как твое имя, друг мой?

— Лоример, сэр, — отвечал слуга.

— За твое здоровье, почтенный Лоример!.. Так вот, этот пирог, положим, будет главное укрепление или цитадель защищаемой крепости, а вот эта кость будет, положим, тот форт на холме…

— Извините, сэр, — прервал его Лоример, — мне очень жаль, что не могу оставаться здесь дольше и послушать ваших рассуждений; но сейчас прозвонит колокол. Сегодня у нас на семейном богослужении будет сам преподобный мистер Грэнингоул, собственный капеллан маркиза Аргайла; а так как из шестидесяти человек прислуги только семеро разумеют по-шотландски, никому из нас неприлично уклоняться от проповеди, да и миледи была бы мной уж очень недовольна… Вот тут есть трубки и табак, сэр, в случае если вам угодно будет покурить. А коли еще что понадобится, подадим все, чего пожелаете, только через два часа, когда кончится богослужение. — Сказав это, Лоример вышел из комнаты.

Едва он удалился, как раздался протяжный звон башенного колокола, созывавшего на молитву. Вслед за тем послышались пронзительные возгласы женщин и низкие голоса мужчин, во все горло рассуждавших о чем-то между собой и с разных концов дома бежавших вдоль длинной и узкой галереи, в которую выходили двери множества комнат, в том числе и той, где помещался капитан Дальгетти.

— Ну вот, повалили все разом, точно барабан пробил им сбор, — ворчал про себя капитан, — должно быть, все население ушло на парад; пойду-ка я прогуляюсь, подышу вольным воздухом, да погляжу сам, каким манером лучше будет подступиться к этой крепости.

Как только все в доме стихло, он растворил дверь и вышел в коридор, но в ту же минуту увидел, что навстречу ему из дальнего конца идет все тот же часовой, со своей секирой, и насвистывает какой-то гэльский мотив. Выказать недоверие к этому юноше было бы неполитично, да и противно воинственному характеру капитана; поэтому он напустил на себя самый беззаботный вид, засвистал, со своей стороны, шведский марш, да еще гораздо громче часового, повернулся и тихими шагами воротился в свою комнату, как будто затем только и выходил, чтобы дохнуть свежим воздухом, и захлопнул свою дверь перед самым носом караульщика, который в этот момент поравнялся с ним.

«Ладно, — подумал капитан, — он взял с меня слово, а сам приставил сторожа; значит, и я не обязан держать своего слова. Потому что, как говорилось у нас в маршальской коллегии, fides et fiducia sunt relativa[25]. Раз он моему слову не доверяет, и я могу не сдержать обещание, если подвернется подходящий к тому случай. Какие же тут нравственные обязательства, коли вместо них он пускает в ход физическую силу?»