— Тан Ментейтский, — сказал он, — вы хорошо сказали; и среди нас нет никого, в чьей груди не горели бы те же пламенные чувства. Но не одной силой выигрывается битва; чтобы одержать победу, мало руки воина, нужна и голова полководца. Спрашиваю вас, кто же поднимет и будет держать знамя, вокруг которого вы зовете нас собраться и сплотиться? Разве мы можем выставить в поле своих детей и цвет нашей фамильной молодежи, не узнав сперва, чьему руководству мы их поручаем? Это было бы все равно что посылать их на бойню, тогда как по законам божеским и человеческим мы призваны их охранять. Где королевское повеление, в силу которого верноподданные обязаны являться с оружием в руках? Мы люди простые, неученые, но кое-что знаем о правилах ведения войны, да и о законах своего отечества все-таки имеем понятие, так что и не подумаем нарушать мир Шотландии, иначе как по особому повелению короля, и не будем браться за оружие, пока не будет у нас вождя, достойного командовать такими людьми, какие здесь собрались!

— Где вы найдете такого вождя, — сказал другой, вскакивая с места, — если не изберете Властелина Островов, имеющего прирожденное, наследственное право предводительствовать всеми кланами хайлендеров; а кто же здесь представитель этой власти, как не вождь рода Вих-Алистера Мора?..

— Я согласен с первой частью речи, — подхватил еще один вождь, с оживлением перебивая предыдущего, — но с какой стати Вих-Алистер Мор будет представителем Властелина Островов? Пусть он прежде докажет, что его кровь краснее моей!

— Это доказать нетрудно, — сказал Вих-Алистер Мор, положив руку на широкую рукоятку своего клеймора.

Лорд Ментейт бросился между ними, умоляя помнить, что интересы Шотландии, свобода их родины и благо короля должны быть в их глазах важнее их личных препирательств насчет происхождения, знатности и первенства. Многие из горных вождей, не желавшие признавать главенства ни одного из своих собратий, высказались в том же духе, и всех энергичнее оказался знаменитый Ивен Ду.

— Я пришел с моих озер, — сказал он, — устремился, как поток по горному склону, не затем, чтобы возвращаться назад, а затем, чтобы идти дальше и выполнить мое назначение. Если мы станем оглядываться назад да заявлять свои претензии, немного будет от нас толку для Шотландии и для короля Карла. Я подам свой голос за того полководца, которого назначит нам король и который, без сомнения, будет обладать всеми качествами, какие нужны для командования людьми, подобными нам. Он должен быть высокой породы, иначе для нас унизительно повиноваться ему, умен и опытен, чтобы не погубить даром наш народ, храбрейший из храбрых, чтобы за ним не пострадала наша честь, умерен, тверд, мужествен, чтобы держать нас в тесном и дружном союзе. Таков должен быть человек, которому доведется быть нашим предводителем. Тан Ментейтский, можете ли вы сказать, где найдется такой человек?

— Такой только один и есть, — сказал Аллен Мак-Олей и, положив руку на плечо Эндерсона, стоявшего за спиной лорда Ментейта, прибавил: — И вот он, между нами!

Общее удивление присутствовавших выразилось в негодующем ропоте; тогда Эндерсон, откинув с головы капюшон, покрывавший часть его лица, выступил вперед и сказал:

— Я намеревался еще несколько минут быть безмолвным свидетелем этого интересного препирательства, но приятель мой поспешил и принудил меня открыться раньше, чем я желал. Достоин ли я этого почетного звания, которое возложено на меня в этом документе, выяснится после того, как мне удастся свершить что-нибудь на пользу короля. Вот патент с приложением большой королевской печати, повелевающий Джемсу Грэму, графу Монтрозу, принять начальство над теми войсками, которые призываются на службу его величества в здешнем королевстве.

Громкий крик одобрения вырвался из груди всего собрания. И точно, помимо Монтроза не было ни одного человека настолько знатного, чтобы эти горделивые горцы согласились ему повиноваться. Его закоренелая и наследственная ненависть к маркизу Аргайлу была порукой, что он поведет дело достаточно энергично; а всем известные его военные способности и испытанная храбрость подавали надежду, что он сумеет привести его к благополучному исходу.

Как только смолкли всеобщие радостные и удивленные восклицания, присутствующих попросили замолчать и выслушать чтение королевского повеления; до этой минуты все вожди были в шапках, потому что ни одному не хотелось первому обнажить голову; но тут, из почтения к высочайшему предписанию, все сразу сняли шапки.

Документ был написан ясно и вразумительно, графу Монтрозу давались весьма широкие полномочия: призывать к оружию подданных ради усмирения настоящего мятежа, возбужденного различными изменниками и бунтовщиками против особы короля, к очевидному ущербу верноподданнической преданности и к нарушению замирения между обоими королевствами. Далее повелевалось всяким второстепенным властям повиноваться Монтрозу и оказывать ему всяческое содействие; ему же даровалось право издавать приказы и прокламации, наказывать за неисправности, миловать преступников, назначать и смещать губернаторов и комендантов. Словом, это был документ, облекавший Монтроза самыми широкими полномочиями, какие монарх может даровать подданному. Когда чтение кончилось, собравшиеся вожди одобрительными криками засвидетельствовали свою готовность подчиниться воле государя.

Монтроз выразил им благодарность за столь лестный прием, но, не довольствуясь этим, поспешил обратиться к каждому в отдельности. Наиболее значительный из присутствующих вождей давно был ему лично знаком; но он представлялся поочередно и менее известным и выказал при этом такое основательное знание их имен, присвоенных им прозвищ и всех подробностей истории каждого клана, что видно было, как он тщательно изучал нравы и обычаи горцев и как исподволь готовился к своему теперешнему посту.

Пока он таким образом рассыпался в любезностях, его изящные манеры, выразительные черты и благородная осанка составляли странную противоположность с грубой простотой его одежды. Его лицо и фигура с первого взгляда ничем не поражали постороннего зрителя, но были из разряда тех, которые становятся все более привлекательными, чем дольше на них смотришь. Он был немного выше среднего роста, превосходно сложен, одарен чрезвычайной мускульной силой и редкой выносливостью. Здоровье у него было железное, что и давало ему возможность выдерживать все труды его удивительных походов, во время которых он подвергался всем неудобствам и лишениям наряду с последним солдатом. Он в совершенстве выполнял все, за что бы ни взялся, как в мирное, так и в военное время, и держал себя с той непринужденной грацией, которая свойственна людям, с детства привыкшим к светскому обращению.

Волосы его, темно-русые и длинные, по моде тогдашних роялистов знатного происхождения, разделялись на темени прямым пробором и падали по обеим сторонам лица вьющимися прядями, из которых одна, спускавшаяся на два или на три дюйма ниже остальных, называлась у щеголей того времени «любовным локоном» и подала повод одному пуританину, мистеру Принну{91}, написать целый трактат «о некрасивости любовных локонов». Черты лица его были из тех, прелесть которых зависит от характера самого человека, а не от правильности их линий. Орлиный нос, большие серые глаза, открытые и проницательные, и свежий цвет кожи искупали некоторую неправильность и даже грубость остальных частей лица; так что, в общем, наружность Монтроза скорее можно было назвать красивой, нежели грубой. Но те, кто видел его в минуты, когда в глазах этих зажигалась энергия пламенного гения, кто слышал его властную речь, блиставшую врожденным красноречием, тем даже и наружность его казалась несравненно более красивой, чем она кажется нам, судя по сохранившимся портретам. Именно такое впечатление произвел он теперь и на собрание горных вождей; а внешние преимущества, как известно, во все времена и у всех народов имели чрезвычайно важное значение.