— Благородное решение! — сказал Монтроз. — Угодно вам отойти со мной в сторону? Я передам вам условия, на которых мы согласимся обеспечить мирное положение горным округам, подвластным Мак-Калемору. Эти условия вы и должны будете ему изложить.

Но мы не станем утруждать читателя точным текстом этих переговоров, довольно сказать, что они носили характер уклончивый, в духе того предложения, которое было прислано с единственною целью выиграть время, как думал Монтроз.

Получив все предписания начальства, капитан Дальгетти откланялся по-военному и уже пошел было к двери, но Монтроз движением руки позвал его назад.

— Я полагаю, — сказал он, — что нечего напоминать опытному офицеру, служившему в войсках великого Густава, что от него ожидается нечто большее, чем от обыкновенного парламентера: отправляя вас с этим мирным флагом, ваш главнокомандующий ожидает, что по возвращении в лагерь вы будете в состоянии дать ему кое-какие сведения о положении неприятельских дел… Короче говоря, капитан Дальгетти, я надеюсь, что вы будете до некоторой степени ясновидящи!

— Ага, ваше превосходительство, — молвил капитан, придав своим грубым чертам неподражаемое выражение хитрости и смышлености, — лишь бы они не тюкнули меня по голове, что частенько случается с честными солдатами, когда их подозревают в том самом, за чем вы изволите меня посылать. Будьте благонадежны: все, что увидит и услышит Дугалд Дальгетти, он в точности доложит вашему превосходительству; уж я сосчитаю и на сколько ладов строится пиброх Мак-Калемора, и сколько шашек и клеточек на его пледе и штанах…

— Ладно, — сказал Монтроз, — прощайте, капитан Дальгетти. Знаете, говорят, что когда дамы пишут письма, то главный смысл надо искать в постскриптуме; так и вы помните, что главнейшая часть возложенного на вас поручения кроется в моих последних инструкциях.

Дальгетти еще раз ухмыльнулся с лукавым видом и пошел добывать провиант своему коню и себе самому, ввиду длинного и трудного путешествия.

У дверей конюшни — потому что о Густаве он позаботился, конечно, прежде всего — он встретил Ангуса Мак-Олея и сэра Майлса Месгрейва, которые осматривали его коня и, расхвалив в должной мере его статьи и ходкость, начали наперерыв уговаривать капитана, чтобы он не брал с собой в это утомительное и тяжелое путешествие такой отличной и ценной лошади.

Ангус в самых тревожных выражениях описал дорогу или, лучше сказать, отсутствие дорог на пути в Аргайлшир, упомянул и о жалких лачугах и простых шалашах, где придется ему по необходимости останавливаться на ночь и где невозможно найти никакого корма для лошади, если она не захочет глодать прошлогоднего бурьяна на вересковых луговинах. Словом, он утверждал, что, сделав такой поход, конь не будет годен для дальнейшей военной службы. Англичанин вполне подтвердил все, что говорил Ангус, и заявил, что готов предать черту свое тело и душу, если не жалость губить сколько-нибудь ценную скотину, пустив ее в такой пустынный и бесприютный край. Капитан Дальгетти с минуту пристально смотрел сначала на одного джентльмена, потом на другого, и как бы в нерешимости спросил, что же они ему посоветуют делать с Густавом при столь затруднительных обстоятельствах.

— Клянусь рукой моего отца, друг мой любезный, — сказал Ангус Мак-Олей, — если оставите коня на мое попечение, ручаюсь вам, что он будет кормлен и холен как следует, и когда, бог даст, вы воротитесь, то застанете его гладким, как луковка, кипяченная в масле.

— А если достойный кавалер рассудит за благо расстаться со своим конем за приличную цену, — сказал сэр Майлс Месгрейв, — у меня в кошельке еще кое-что осталось от тех серебряных подсвечников, и я с радостью готов пересыпать эти остатки в его карман.

— Одним словом, почтеннейшие друзья мои, — сказал капитан Дальгетти, посматривая на них с комической проницательностью, — я вижу, что вам обоим очень хочется иметь что-нибудь на память о старом воине, на тот случай, коли Мак-Калемору вздумается его повесить на воротах своего замка… Ну, конечно, и мне в таком случае было бы крайне утешительно сознавать, что наследником моим оказался такой благородный и родовитый кавалер, как сэр Майлс Месгрейв, или столь почтенный и гостеприимный вождь, как наш ласковый хозяин.

Оба стали уверять, что у них и в мыслях не было ничего подобного, и только снова распространились насчет непроходимости дорог в горных округах. Ангус Мак-Олей пробормотал целый ряд неудобопроизносимых гэльских названий, обозначавших какие-то особенно затруднительные ущелья, перевалы, пропасти, вышки и стремнины, через которые следовало пробираться до Инверэри; а старый Дональд, подошедший на ту пору, подтвердил все эти ужасы, возводя глаза и руки к небу и покачивая головой, каждый раз как Мак-Олей произносил тот или другой гортанный звук.

Но ничто не поколебало решительного капитана.

— Почтенные друзья мои, — сказал он, — мой Густав не новичок в этом деле и порядочно постранствовал по горам Богемии; я не хочу унижать достоинства стремнин и ущелий, перечисленных мистером Ангусом, тем более что и сэр Майлс подтверждает их ужасы, хоть и не видывал их в глаза; но смело скажу, что богемские горы могут поспорить в этом отношении со сквернейшими дорогами в Европе. К тому же лошадь моя — скотина общительная и лучший мой товарищ; хоть она и не пьет вина, но зато хлеб ест с удовольствием, и я всегда делюсь с ней каждым куском. Так что, лишь бы нашелся по дороге хлеб или хоть лепешка, — она с голоду не умрет. Да что долго разговаривать! Прошу покорно, добрейшие друзья мои, полюбуйтесь на походного коня сэра Дункана Кэмпбела, вон он стоит в стойле, уже, кажется, сыт и гладок! А чтобы вы не слишком беспокоились на мой счет, я честью вас заверяю, что, пока мы будем вместе ехать, скорее эта лошадь и ее седок будут голодать, но никак не мы с Густавом!

Проговорив эту речь, он насыпал порядочную корзину овса и пошел к своему коню, который тихим, приветным ржанием, движением ушей и стуком переднего копыта о пол выказал свою действительную близость с хозяином. Он даже не принимался за корм, пока не ответил на ласку своего ездока, облизав ему руки и лицо. Обменявшись с ним приветствиями, конь усердно принялся за еду, изобличая давнишние военные привычки. Капитан минут пять полюбовался своим ратным товарищем и потом сказал:

— На здоровье, Густав, поешь хорошенько, дружище. А теперь я пойду сам подкрепить свои силы перед походом.

Поклонившись англичанину и Мак-Олею, он ушел, а они некоторое время смотрели друг на друга в молчании, а потом оба разразились хохотом.

— Нет, — сказал сэр Майлс Месгрейв, — этот парень через огонь и воду пройдет!

— Да, и я так думаю, — сказал Мак-Олей, — особенно если он так же легко вывернется из рук Мак-Калемора, как от нас отвертелся.

— Неужели вы думаете, — сказал англичанин, — что в лице капитана Дальгетти маркиз не уважит законов цивилизованной войны?

— Он на это обратит столько же внимания, сколько бы я обратил на прокламацию ковенантеров, — сказал Ангус Мак-Олей. — Но пойдемте, мне пора воротиться к гостям.

В небольшой комнате, вдали от остальных гостей, собравшихся в замке, лорд Ментейт и Аллен Мак-Олей почтительно угощали всевозможными яствами сэра Дункана Кемпбела.

Между сэром Дунканом и Алленом завязался разговор об охоте или облаве, предпринятой ими сообща против Сыновей Тумана, с которыми рыцарь Арденворский состоял в такой же смертельной и непримиримой вражде, как и семейство Мак-Олей. Однако сэр Дункан вскоре оставил этот предмет и постарался перевести беседу на то, что его привело сегодня в замок Дарнлинварах. Ему было крайне прискорбно, говорил он, видеть, что близкие друзья и соседи, которым следовало бы стоять плечо к плечу, собираются вместо того перейти в рукопашную, и притом из-за такого дела, которое их вовсе не касается. Потому что какое дело вождям горных кланов до того, кто кого одолеет, король или парламент? Не лучше ли предоставить им ссориться и мириться, как им угодно, а вожди тем временем воспользовались бы случаем утвердить свою власть так прочно, чтобы после ни король, ни парламент не могли ее сломить? Он напомнил Аллену Мак-Олею, что меры, принятые в последнее царствование якобы для замирения горных округов, в сущности, клонились к тому, чтобы уничтожить патриархальное могущество вождей; при этом он припомнил ему знаменитое учреждение так называемых файфских «подрядчиков» на острове Льюис, присланных туда вследствие заранее составленного плана водворить чужестранцев среди кельтских племен, дабы постепенно истребить их древние обычаи, способы правления и отнять у них наследие отцов[21].