— Джентльмены, — сказал Монтроз, — умоляю вас быть сдержаннее. Лицо, присланное к нам для переговоров, во всяком случае, имеет право голоса и мы обязаны уважать его неприкосновенность. Но так как сэр Дункан непременно желает знать, в чем дело, я, пожалуй, отвечу ему для его личного руководства, что он находится среди верноподданных короля, созванных мной именем его величества, в силу высочайшего повеления, данного мне на этот счет.

— Из этого следует заключить, — сказал сэр Дункан Кэмпбел, — что у нас начнется формальная междоусобная война. Я такой старый солдат, что меня такая перспектива не пугает, но для чести лорда Монтроза было бы много лучше, если бы он в этом деле поменьше думал о собственном честолюбии и побольше о спокойствии своего отечества.

— Не я, а те лелеяли свое честолюбие и корысть, сэр Дункан, — отвечал Монтроз, — кто довел страну до ее теперешнего состояния и вызвал необходимость крутых мероприятий, на которые мы решаемся поневоле и с сокрушением.

— А в каком чине состоит среди этих корыстолюбцев, — сказал сэр Дункан Кэмпбел, — один благородный граф, который так ревностно был привержен к Ковенанту, что в тридцать девятом году первый бросился вплавь через реку Тайн во главе своего отряда и напал на королевское войско? Не он ли самый мечом и копьем навязывал Ковенант гражданам и коллегиям в Абердине?

— Понимаю ваш насмешливый намек, сэр Дункан, — сказал Монтроз сдержанно, — могу сказать только, что если искреннее раскаяние может искупить грех молодости, то есть излишнее доверие к лукавым наветам честолюбивых лицемеров, то и мне простятся те преступления, в которых вы меня укоряете. Я по крайности все сделаю, чтобы заслужить прощение, и вот, с мечом в руках, заявляю готовность пролить лучшую кровь моего сердца во искупление моих заблуждений, а больше этого ни один смертный ничего сделать не может.

— Ну, милорд, — сказал сэр Дункан, — жаль мне передать такие речи маркизу Аргайлу. Он поручил мне еще сказать вам, что во избежание кровавых фамильных распрей, которые непременно возникнут вследствие войны между горцами, маркизу было бы приятно, если бы к северу от горных районов проведена была нейтральная линия: в Шотландии и так останется довольно места для драки, за что же задевать еще соседей и истреблять семейства и имущество друг у друга?

— Мирное предложение, — сказал Монтроз, улыбнувшись, — этого и следовало ожидать от человека, личное поведение которого всегда было миролюбивее его распоряжений… Впрочем, если бы возможно было выработать основания такой нейтральной линии и если бы мы могли быть уверены… а это условие, сэр Дункан, необходимо иметь в виду, — если бы мы, говорю, могли быть уверены, что и ваш маркиз честно будет соблюдать эти условия, я, со своей стороны, не прочь обеспечить мир в тылу нашего войска, раз впереди у нас непременно будет война. Но, сэр Дункан, вы сами такой опытный и бывалый воин, что мы не можем ни допустить дальнейшего вашего пребывания в нашем лагере, ни сделать вас свидетелем наших распоряжений. Поэтому, как только вы отдохнете и подкрепите ваши силы, мы просим вас возвратиться в Инверэри, а вместе с вами пошлем со своей стороны джентльмена, которого уполномочим обсудить условия проведения мирной линии в том случае, если маркиз действительно желает поддержать свое предложение.

В ответ на это сэр Дункан только поклонился.

— Милорд Ментейт, — продолжал Монтроз, — сделайте одолжение, побудьте с сэром Дунканом Кэмпбелом из Арденвора, пока мы станем решать вопрос, кто будет сопровождать его к его вождю. Мак-Олей, распорядитесь, пожалуйста, чтобы сэру Дункану оказано было всякое гостеприимство!

— Я сейчас распоряжусь, — сказал Аллен Мак-Олей, вставая и подходя к сэру Дункану. — Я люблю сэра Дункана Кэмпбела; в былые дни мы с ним вместе пострадали, и я этого не забываю.

— Милорд Ментейт, — сказал сэр Дункан Кэмпбел, — я искренне огорчен, видя, что вы в такие молодые годы ввязались в такое отчаянное и беззаконное предприятие!

— Я действительно молод, — отвечал Ментейт, — однако умею различать добро от зла, честность от беззакония; а чем раньше начинать хорошее дело, тем дольше и успешнее можно его делать.

— И вы тоже, друг мой, Аллен Мак-Олей, — сказал сэр Дункан, взяв его за руку, — неужели нам суждено считаться врагами, тогда как мы так часто соединялись против общего недруга? — Потом, обратясь ко всему собранию, он сказал: — Прощайте, джентльмены; так многим из вас я от души желаю добра, что ваш отказ от мирного соглашения глубоко огорчает меня. Пусть Небеса, — прибавил он, взглянув вверх, — рассудят между нами и решат, кто из нас правее!

— Аминь, — сказал Монтроз. — Этому суду и мы все подчиняемся.

Сэр Дункан Кэмпбел вышел из зала в сопровождении Аллена Мак-Олея и лорда Ментейта.

— Вот образец чистокровного Кэмпбела, — сказал Монтроз по уходе посла, — все они такие же: с виду прав, а сам фальшивый!

— Извините, милорд, — сказал Ивен Ду, — мы с ним исконные, фамильные враги, а я все-таки скажу, что рыцарь Арденворский всегда храбр в битве, честен в мире и прямодушен на совете.

— Сам по себе, пожалуй, — сказал Монтроз, — с этим и я согласен; но он здесь служит представителем своего вождя, маркиза, а этот фальшивейшее в мире создание… И вот что, Мак-Олей, — продолжал он шепотом, обращаясь к хозяину дома, — боюсь я, как бы он не повлиял на неопытного Ментейта или на своеобразно настроенного вашего брата; поэтому пошлите-ка музыкантов в ту комнату, чтобы он не мог завести с ними никаких особенных разговоров.

— Да у меня ни единого музыканта нет, — отвечал Мак-Олей, — то есть один дудочник есть, на волынке играет… Да и тот совсем охрип теперь, потому что все хотел перещеголять троих товарищей по искусству… Но можно послать туда Анну Лейл с арфой. — И он пошел лично распорядиться этим.

Между тем возник горячий спор о том, кому дать опасное поручение сопровождать сэра Дункана в Инверэри. Нельзя было предложить это главным вождям, привыкшим держать себя на равной ноге даже с самим Мак-Калемором, а менее важным ужасно не хотелось туда отправляться. Они выказывали такое явное к этому отвращение, словно Инверэри было расположено в какой-то Долине Смерти. Сначала они помялись, но под конец откровенно высказали свою затаенную мысль; а именно что какое бы поручение ни принял на себя хайлендер, если оно будет неприятно Мак-Калемору, он никогда этого не забудет и найдет средство со временем отплатить за это весьма чувствительным образом.

Монтроз считал в душе, что предлагаемое перемирие есть не более как военная хитрость со стороны Аргайла, но не решился прямо высказать такого предположения в присутствии лиц, так существенно заинтересованных этим вопросом.

Видя, однако, что затруднение становится неразрешимым, он вздумал назначить на этот почетный и опасный пост капитана Дальгетти, у которого в горах не было ни клана, ни поместья, и, следовательно, не на что было обрушиться гневу Аргайла.

— А шея-то у меня есть, — заявил Дальгетти, — что, коли ему вздумается на ней сорвать свою досаду? Знаю я такие случаи, когда честного парламентера без церемонии вздергивали на виселицу под тем предлогом, что он шпион… Вот и римляне тоже не очень-то милостиво расправлялись с послами при осаде Капуи; хотя, впрочем, я читал, что они только отрезали им руки и носы да выкалывали глаза, а потом отпускали с миром.

— Клянусь честью, капитан Дальгетти, — сказал Монтроз, — если бы маркиз, вопреки правилам войны, осмелился причинить вам какое-либо увечье, можете быть уверены, я ему так отомщу, что по всей Шотландии шум пойдет!

— Но Дугалду Дальгетти от этого не будет легче, — заметил капитан. — Что ж, coragio![19] — как говорят испанцы. Имея в виду обетованную землю, сиречь угодья Драмсуокит — mea paupera regna[20], как мы говаривали в маршальской коллегии, я не стану отнекиваться от поручения вашего превосходительства, ибо знаю, что честный воин должен повиноваться своему командиру и не обращать внимания ни на меч, ни на виселицу.