— Вишь, проклятые дикари, эти хайлендеры! — вполголоса бормотал себе под нос капитан. — Что я буду делать, коли они мне своими корявыми руками испортят коня, тезку непобедимого Льва Протестантского союза!{95}

— Этого опасаться нечего, — произнес в темноте голос сэра Дункана, которого он совсем не ожидал так близко от себя, — мои люди привыкли обращаться с лошадьми, умеют и грузить их, и выгружать, и вы скоро увидите вашего Густава в таком же отличном виде, как в ту минуту, когда слезали с него.

Каковы бы ни были чувства, втайне волновавшие капитана, он слишком хорошо знал жизнь, чтобы позволить себе дальнейшие излияния. Через несколько ступеней выше показался просвет, затем дверь и за нею еще калитка за железной решеткой вывели его на открытую галерею, высеченную в той же скале. Пройдя пространство не больше восьми ярдов, они достигли другой двери, за которой начался новый подъем внутри скалы, защищенный опять-таки подъемной железной решеткой.

— Вот превосходное заграждение, — заметил капитан, — стоит тут поставить одно полевое орудие или хоть несколько мушкетов — и отбит целый штурмующий отряд!

Сэр Дункан Кэмпбел на ту пору ничего не ответил; но, когда вслед за тем они вошли во вторую каверну, он постучал палкой, бывшей у него в руках, сначала с правой, потом с левой стороны входа, и от этих ударов пошел такой гул в стене, что капитан тотчас понял, что с обеих сторон там поставлено по пушке, что выстрелы из них должны пронизывать галерею, через которую они только что прошли, но амбразуры были снаружи тщательно заложены камнями и землей.

Взойдя по второй лестнице, они вышли опять на открытую площадку и галерею, которую можно было обстреливать из ружей и стенных орудий, если бы зашедший сюда неприятель пожелал подняться еще выше. Отсюда третья лестница, также высеченная в скале, но не врытая, вела прямо на батарею, расположенную у подножия башни. Эта последняя лестница была такая же узкая и крутая, и, не говоря о том, что ее можно было обстреливать сверху, двое стойких бойцов, вооруженных копьями или секирами, могли бы защищать проход против сотен осаждающих, потому что на каждой ступени умещался только один человек, к тому же эта лестница не была ограждена ни перилами, ни балюстрадой от отвесной крутизны, у подножия которой грохотал теперь морской прилив. Словом, для защиты этой древней кельтской твердыни приняты были такие меры, что человек слабонервный и склонный к головокружению не был бы в состоянии проникнуть в замок, даже если бы никто не оказывал ему сопротивления.

Капитан Дальгетти был слишком бывалый воин, чтобы затрудниться подобными препятствиями. Как только вошли они во двор, он побожился, что способы защиты этого замка больше напоминают ему отменную крепость Шпандау в провинции Бранденбург, нежели какую-либо другую фортецию из тех, что доводилось ему защищать. Впрочем, он не одобрил расположения пушек на помянутой батарее, заметив, что, когда орудия ставятся на самой верхушке утеса, наподобие галок или чаек, они больше производят шума, чем наносят действительного вреда.

Сэр Дункан, не возражая, провел воина в башню, защищенную подъемной решеткой и дубовой дверью, обитой железом, отделенными друг от друга толщею стены. Войдя в зал, обитый шпалерами, капитан продолжал излагать свои критические взгляды; но отложил их на время в сторону, заметив на столе превосходный завтрак, на который накинулся с большой жадностью. Покончив с едой, он обошел весь зал, заглядывая поочередно в каждое окно и тщательно осматривая местность, окружавшую замок. Потом воротился к своему креслу, раскинулся на нем во всю свою длину, выставил одну ногу вперед и, похлопывая хлыстом, бывшим у него в руке, по своему длинному сапогу, на манер невоспитанных людей, желающих выказать непринужденность в высшем обществе, принялся следующим образом высказывать свои непрошеные мнения:

— У вас, сэр Дункан, дом хороший, и защищаться в нем можно изрядно; однако он не таков, чтобы истинному воину позволительно было ожидать, что он выдержит долговременную осаду. Сами извольте рассудить, сэр Дункан, прямо против вашего жилья высится и, так сказать, угрожает ему вон тот закругленный холм со стороны твердой земли. Ведь если на этот холм неприятель вздумает подвезти батарею да начнет оттуда валять пушечными выстрелами, вы через двое суток вынуждены будете объявить капитуляцию, коли Богу не угодно будет совершить для вас какое-нибудь особое чудо.

— Туда нельзя подвезти пушки, — молвил сэр Дункан отрывисто, — потому что вокруг Арденвора никаких дорог не существует. Мой замок окружен такими топями и болотами, в которых даже и вы со своей лошадью не проедете иначе, как по некоторым тропинкам; да и их в несколько часов можно уничтожить бесследно.

— Сэр Дункан, — сказал капитан, — я понимаю, что вам угодно так думать; но мы, военные люди, полагаем, что, где есть морской берег, там есть и свободный доступ: когда нельзя подвезти пушек и боевых снарядов сухим путем, можно морем доставить их как можно ближе к месту, где желают пустить их в ход, и притом нет такого замка, которого бы совсем нельзя было взять, какова бы ни была его позиция. Верьте моему слову, сэр Дункан, я знаю такие случаи, когда двадцать пять человек единственно смелостью и неожиданностью нападения, с пиками в руках, овладевали крепостями не менее сильными, чем ваш Арденвор, и частью вырезывали, частью забирали в плен или задерживали на выкуп гарнизоны, вдесятеро превышавшие их численностью.

Невзирая на всю светскость сэра Дункана Кэмпбела и на его умение сдерживать свои душевные порывы, речи капитана, очевидно, задевали его за живое и возбуждали в нем досаду, между тем как гость с безмятежной важностью выкладывал свои соображения, избрав для разговора такой предмет, в котором он, по собственному сознанию, был великим знатоком и мастером, и нимало не подумав о том, насколько это приятно хозяину.

— Словом сказать, — заявил сэр Дункан нетерпеливым и взволнованным тоном, — напрасно вы силитесь мне доказывать, капитан Дальгетти, что замок можно взять, если его не будут защищать доблестно, и можно застать его врасплох, если стража будет не довольно бдительна. Я надеюсь, что мой дом, каков ни есть, не очутится в таком положении даже и в том случае, если бы сам капитан Дальгетти вздумал осаждать его.

— А все-таки, сэр Дункан, — продолжал неукротимый воин, — я бы советовал вам, по дружбе, построить на том холме порядочный форт да прорыть за ним ров, что нетрудно будет сделать, коли прикажете согнать на работу соседних мужиков. Доблестный Густав Адольф, бывало, на войне столько же прибегал к заступу и лопате, сколько к мечу, копью и мушкету. Мой совет притом: хорошенько укрепить помянутый форт, и не только рвом или канавой, но также палисадами, сиречь частоколом…

Тут сэр Дункан, выведенный из терпения, встал и вышел из комнаты. Но капитан последовал за ним до двери и, возвышая голос по мере его удаления, продолжал разглагольствовать:

— А палисады, то есть частокол, следует обнести искусственными выступами и амбразурами или зубцами для ружей, так, чтобы, когда неприятель… Вот дурак! Вот старый дурак! Эти хайлендеры горды как павлины, а упрямы как бараны!.. Упустить случай превратить свой дом в такую фортецию, на которой любая осаждающая армия сломит себе шею… Однако я вижу, — прибавил он, заглядывая в окно к подножию стремнины, — вижу, что моего Густава благополучно свели на берег… Славный мой конь! Я бы его узнал в ряду целого эскадрона по одному тому, как он вздергивает голову… Пойти посмотреть, что они с ним будут делать.

Только он вышел во двор и направился к лестнице, ведшей к морю, как двое хайлендеров скрестили перед ним свои секиры, давая понять, что тут нельзя пройти.

— Эх, черт! — промолвил воин. — Часовых поставили, а пароль-то я и не знаю. И говорить по-ихнему не умею, хоть ты меня зарежь!

— Ничего, я вас сам провожу, капитан Дальгетти, — сказал сэр Дункан, опять появившийся неожиданно и неведомо откуда. — Пойдемте вместе, посмотрим, как прибрали вашего любимого коня.