Войдя в комнату и увидев лорда Ментейта, Анна улыбнулась и покраснела, а он подошел к ней и ласково пожелал ей доброго утра.

— Доброго утра и вам, милорд, — отвечала она, протягивая ему руку, — не часто мы вас нынче видим в замке, да и теперь, боюсь, приехали вы не с мирной целью.

— Во всяком случае, я не с тем приехал, чтобы нарушать вашу гармонию, Анна, — сказал лорд Ментейт, — хотя в другом месте мое появление и может внести раздор. Мой кузен Аллен теперь нуждается в вашей помощи: утешьте его своей музыкой и звуками вашего голоса.

— Мой избавитель, — сказала Анна Лейл, — имеет все права на мои слабые таланты… Но и вы также, милорд, ведь и вы мой спаситель, и вам я даже больше обязана за спасение жизни, которая сама по себе ничего бы не стоила, если бы я не могла иногда пригодиться моим покровителям.

С этими словами она села на другой конец той скамьи, на которую посадили Аллена Мак-Олея, и, настроив свой клэршах, то есть маленькую арфу около тридцати дюймов вышиной, начала петь, аккомпанируя себе на этом инструменте. Пела она старинную гэльскую мелодию, да и слова были на гэльском наречии и притом очень древнего происхождения; но мы прилагаем перевод их, сделанный Макферсоном-младшим{86}, эсквайром, из Гленфоргена, и, хотя перевод облечен в английские стихи, надеемся, что он окажется не менее точным, нежели знаменитый перевод Оссиана, сделанный Макферсоном-старшим{87}.

По мере того как песня подвигалась вперед, Аллен Мак-Олей постепенно приходил в себя и начал сознавать окружающее. Глубокие морщины, бороздившие его лоб, понемногу разгладились, и остальные черты лица, искаженные внутренней мукой, приняли более спокойное выражение. Когда он поднял голову и сел прямо, его физиономия, продолжая быть очень печальной, утратила, однако, всю свою дикость и злобу; нельзя было назвать его красивым, но в такие тихие минуты его наружность была мужественна, оригинальна и не лишена благородства. Густые черные брови, до сих пор как бы сросшиеся, слегка раздвинулись, а серые глаза, сверкавшие из-под них таким диким и зловещим блеском, смотрели теперь твердо и решительно.

— Слава богу, — проговорил он, подождав с минуту после того, как замерли последние звуки арфы, — моя душа прояснилась… туман рассеялся!

— Кузен Аллен, — сказал лорд Ментейт, подходя к нему, — ты должен благодарить не только Бога, но и Анну Лейл за такую счастливую перемену твоего душевного состояния.

— Благородный мой кузен Ментейт, — сказал Аллен, вставая и приветствуя его почтительно и ласково, — так давно знает о моих несчастных обстоятельствах, что, вероятно, по доброте своей простит, что я только теперь скажу ему: добро пожаловать к нам в замок.

— Мы с тобой такие старые знакомые, Аллен, — сказал лорд Ментейт, — и такие притом близкие друзья, что всякие церемонии между нами излишни. Но здесь сегодня собирается чуть не половина всех горных кланов, а с их вождями, как тебе известно, необходимо соблюдать всевозможные церемонии. Чем же мы наградим нашу малютку Анну за то, что она привела тебя в порядок к приезду Ивена Ду и бог весть скольких еще шапок с перьями?

— Чем он меня наградит? — сказала Анна, улыбаясь. — Да уж не меньше как новой лентой с ярмарки в Дауне.

— С ярмарки в Дауне, Анна? — повторил Аллен печально. — До тех пор прольется немало крови, и, может быть, я не доживу до этой ярмарки; но хорошо, что ты мне напомнила о том, что я давно собирался сделать.

Сказав это, он вышел из зала.

— Если он долго будет говорить в этом тоне, — сказал лорд Ментейт, — тебе придется постоянно держать твою арфу наготове, милая Анна.

— Авось она больше не понадобится! — сказала Анна тревожно. — Этот припадок что-то долго тянулся и теперь должен не скоро возобновиться. Как ужасно видеть человека великодушного и от природы любящего, сраженного такой жестокой болезнью!

Она говорила так тихо и осторожно, что лорд Ментейт подошел к ней и даже наклонился довольно низко, чтобы лучше расслышать ее слова. Аллен вошел так внезапно, что они невольно отшатнулись друг от друга с виноватым видом, будто хотели скрыть от него предмет своего разговора.

Это не укрылось от наблюдения Аллена: он остановился в дверях, и вдруг лицо его исказилось судорогой, жилы на лбу вздулись, глаза выкатились… Но припадок был минутный. Он провел широкой мускулистой рукой по лбу и по глазам, как бы желая стереть с них признаки волнения, и подошел к Анне, неся в руке маленькую шкатулку из дубового дерева с инкрустациями.

— Кузен Ментейт, — сказал он, — будьте свидетелем, что я отдаю этот ларчик со всем, что в нем есть, Анне Лейл. Он содержит несколько украшений, принадлежавших моей покойной матери… Вещи недорогие, как можете себе представить, потому что у жены бедного горного лэрда какие же могут быть драгоценности?

— Однако эти украшения все-таки фамильные, — сказала Анна Лейл, кротко и робко отстраняя ларчик, — не могу же я принять…

— Нет, это моя личная собственность, Анна, — прервал ее Аллен. — Моя мать, умирая, завещала их мне. Зато помимо этого у меня ничего на свете нет, кроме моего пледа да клеймора. Возьми эти вещицы… ведь мне они совсем не нужны… и храни их на память обо мне… если я не вернусь после этой войны.

Говоря это, он открыл ларчик и подал его Анне, добавив:

— Если тут есть что-нибудь ценное, продай их и трать на свое содержание, когда неприятель сожжет этот дом и тебе некуда будет преклонить голову. Но одно кольцо все-таки сохрани на память об Аллене, который за твою доброту и услуги хоть и не мог сделать для тебя всего, что желал, но сделал хоть то, что мог.

Анна Лейл, тщетно стараясь удержаться от слез, сказала:

— Одно кольцо я и возьму от вас, Аллен, в воспоминание о вашей доброте к бедной сиротке, но не заставляйте меня брать остального. Я не могу и не хочу принять такого дорогого подарка.