— Черт бы побрал все эти половинки да четверти! — сказал капитан. — Кабы меня спросили, я бы так же не согласился на раздел пополам этого талера, как женщина на суде Соломона не соглашалась разрубить собственное детище.
— С той разницей, капитан, что вы все-таки охотнее согласились бы взять полталера, чем уступить его целиком другому… Впрочем, в дополнение я могу вам обещать другую половину по окончании кампании.
— Уж эти мне дополнения, — молвил капитан Дальгетти, — вечно их обещают и никогда ничего из этого не выходит! Что Испания, что Австрия, Швеция — все одну песенку поют. Ох, вот уж дай бог здоровья голландцам: хоть они и свиньи, и в военную службу никуда не годятся, а платят хорошо. А все-таки, милорд, будь я только уверен, что моя родовая вотчина Драмсуокит досталась в руки какого-нибудь негодяя ковенантера и что его, в случае вашего успеха, можно будет признать изменником и, следовательно, отобрать у него имущество, я так высоко ценю прелесть этого плодородного местечка, что, пожалуй, из-за этого пошел бы воевать заодно с вами.
— Я, кажется, могу разрешить недоумение капитана Дальгетти, — сказал Сиббальд, второй слуга Ментейта, — если его родовая вотчина Драмсуокит есть то самое длинное болото этого имени, лежащее миль на пять к югу от Абердина, то я знаю, что его недавно купил Элиас Стракан, отъявленный мятежник и ковенантер.
— Вишь, корноухий пес! — воскликнул в ярости капитан. — С чего он вздумал покупать наследственное имение, принадлежавшее нашей фамилии в течение четырехсот лет? Cynthius aurem vellet[16], как говорилось у нас в маршальской коллегии, то есть это значит, что я его за уши вытащу из дома моего отца. Ну, милорд Ментейт, теперь я ваш, рука моя, меч, тело и душа — ваши, пока не разлучит нас смерть или до конца предстоящей кампании, судя по тому, что прежде произойдет.
— А я, — сказал молодой граф, — скрепляю наш договор выдачей месячного жалованья вперед.
— Этого более чем достаточно, — сказал Дальгетти, пряча деньги в карман. — А теперь я сойду вниз, надо посмотреть, в порядке ли мое боевое седло, справить всю амуницию, задать Густаву корм да сообщить ему, что мы опять поступили на службу.
— Вот каков наш любезный новобранец, — сказал Ментейт Эндерсону, когда капитан вышел из комнаты, — боюсь я, как бы он нас не осрамил.
— По нашему времени он человек довольно обыкновенный, — сказал Эндерсон, — без таких молодцов нам вряд ли удастся провести наше предприятие до конца.
— Сойдем же и мы вниз, — сказал лорд Ментейт, — посмотрим, каково идет наш сбор; мне кажется, в замке начинают пошевеливаться.
Войдя в зал, куда за ним последовали на почтительном расстоянии оба слуги, лорд Ментейт поздоровался с Ангусом Мак-Олеем и с его английскими гостями, между тем как Аллен, сидевший на вчерашнем месте у огня, ни на кого не обращал ни малейшего внимания.
Старый Дональд поспешно ворвался в зал, говоря:
— Посланный от Вих-Алистера Мора[17]; к вечеру он будет здесь!
— А много ли с ним народу? — спросил Мак-Олей.
— От двадцати пяти до тридцати человек, — отвечал Дональд, — обычная его свита.
— Навали побольше соломы в большом сарае, — сказал лэрд.
Вбежал другой служитель и доложил о приближении сэра Гектора Мак-Лина с многочисленной свитой.
— Отведи им помещение в сушильне, — сказал Мак-Олей, — да смотри, чтобы они не встречались с Мак-Дональдами, — они друг друга недолюбливают.
Дональд в эту минуту снова появился с вытянутым лицом.
— Точно сбесился народ, — сказал он, — должно быть, все хайлендеры поднялись сразу. Вон, говорят, через час сюда прибудет Ивен Ду из Лох-Ила, и с ним один бог ведает сколько молодцов.
— Этих тоже в большой сарай с Мак-Дональдами! — приказал хозяин.
После этого беспрестанно докладывали о прибытии того или другого вождя, из которых и беднейший посовестился бы выйти из дому, не имея при себе, по крайней мере, шести или семи человек прислуги. При каждом новом докладе Ангус Мак-Олей приказывал отводить им помещения, то конюшни или сеновал, то скотный двор или амбары, словом, все до одной службы и хозяйственные строения распределялись для ночлега новоприбывшим гостям. Наконец, когда все места были заняты, пришел еще Мак-Дугал из Лорна, и хозяин оказался в большом затруднении.
— Что мы будем делать, Дональд? — сказал он. — В большом сарае, пожалуй, уместилось бы еще человек пятьдесят, если уложить их там потеснее; но тогда они передерутся из-за мест, могут взяться за ножи, и наутро мы увидим вместо людей одну мясную окрошку.
— Из-за чего вы хлопочете? — сказал Аллен, вскочив с места и подходя с обычной своей суровой резкостью. — Разве у нынешних шотландцев тела нежнее и кровь благороднее, чем у их отцов? Вышиби дно у бочки с асквибо{84} — вот тебе и кровать! Вместо одеяла покроются пледами, вместо подушки — охапка вереска, вместо полога — чистое небо… Чего им больше? Хоть еще тысяча человек придет — и то не станут жаловаться на тесноту: на широких лугах простора довольно!
— Аллен совершенно прав! — сказал его старший брат. — Вот странность, — продолжал он, обращаясь к Месгрейву, — ведь Аллен, между нами сказать, немного помешан, а иногда он оказывается умнее нас всех. Посмотрите на него теперь.
— Да, — продолжал Аллен, вперив мрачный взор в противоположную стену зала, — пусть начинают с того же, чем кончат… много их будет ночевать там… на вересковых полях… и когда подуют осенние ветры, они будут лежать неподвижно… и не почувствуют ни стужи, ни жесткого ложа.
— Зачем ты заранее возвещаешь такие вещи, брат? — сказал Ангус. — Это может принести несчастье!
— А ты какого же счастья ждешь? — сказал Аллен, и вдруг глаза его напряженно расширились, как будто хотели выскочить из орбит, по всему телу пробежала судорожная дрожь, и он упал на руки Дональда и брата, которые знали свойства его припадков и поспешили поддержать его. Они усадили его на скамью и поддерживали до тех пор, пока он не очнулся и был в состоянии говорить.
— Ради бога, Аллен! — сказал ему брат, знавший, какое ужасное впечатление могут произвести его таинственные речи на многих гостей. — Не говори ничего такого, что может обескуражить нас.
— Разве я вас обескураживаю? — сказал Аллен. — Пусть каждый идет навстречу своей судьбе, как и я пойду. Чему быть, того не миновать… И еще много будет славных битв, и мы победоносно пройдем много полей, пока достигнем рокового места… или черной плахи.
— Какого места? Какой плахи? — воскликнули несколько голосов, потому что в горных округах Аллена считали действительно за ясновидящего.
— Сами узнаете, и слишком скоро узнаете! — ответил Аллен. — Не говорите со мной. Ваши вопросы утомляют меня.
Он прижал руку ко лбу, оперся локтем о свое колено и погрузился в глубокое раздумье.
— Пошли за Анной Лейл и ее арфой, — шепнул Ангус своему слуге. — Джентльмены, покорно прошу следовать за мной, кто не боится нашего хайлендерского завтрака.
Все пошли за гостеприимным хозяином, за исключением лорда Ментейта, который остался в глубокой амбразуре одного из окон зала.
Вскоре появилась Анна Лейл, и, увидев ее, нельзя было не согласиться с точностью описания лорда Ментейта, говорившего, что она — прелестнейшая маленькая фея, когда-либо плясавшая на мураве при лунном свете. Она была значительно ниже обыкновенного женского роста, и это придавало ей такую моложавость, что можно было принять ее за тринадцатилетнюю девочку, хотя ей было почти восемнадцать лет. Но ее лицо, ручки, ножки были так изящны и так гармонировали с ее легкой фигурой, что сама Титания{85} не могла бы найти себе более достойного олицетворения. Ее белокурые волосы густыми локонами рассыпались вокруг головы, и их золотисто-пепельный оттенок шел как нельзя более к белизне ее кожи и простодушному, радостному выражению ее лица. Если к этим привлекательным чертам мы прибавим, что эта сиротка была самым веселым и счастливым существом в мире, то читатель не удивится тому, что всякий, видевший ее, проникался к ней сочувствием. И точно, она решительно была всеобщей любимицей и, когда находилась среди грубых обитателей замка, производила, по поэтическому выражению самого Аллена, впечатление «солнечного луча, озарившего угрюмое море», — так невольно передавалось окружающим ее радостное и ясное настроение.
