— Честное слово, сэр, — отвечал воин, — не хотелось бы мне сказать вам неправду, ибо это непристойно для воина и дворянина. Но, дабы отвечать вполне правдиво, необходимо сперва, чтобы я сам решил, к которой из партий, ныне разделяющих государство, удобнее мне окончательно примкнуть; а это такая материя, насчет которой я еще покуда не пришел ни к какому решению.
— Я полагаю, — сказал молодой джентльмен, — что, когда дело идет о верности престолу и религии, ни один джентльмен и никакой вообще честный человек не может сомневаться насчет того, к какой партии ему примкнуть!
— Поистине, сэр, — возразил вояка, — если вы сказали это в переносном смысле, имея в предмете заподозрить мою честь или дворянское происхождение, я готов с радостью принять ваш вызов и пойду один против вас троих. Если же вы затеяли логическое рассуждение, каковому и я в молодости обучался в маршальской коллегии Абердина, то я могу логически доказать вам, что, откладывая на время решение вопроса о том, к которой из партий мне примкнуть, я поступаю не только как подобает джентльмену и честному человеку, но также согласно с благоразумием, осторожностью и полученными в юности гуманитарными правилами, притом как человек, с ранних лет привыкший воевать под знаменем непобедимого Густава{69}, Северного Льва, а также под начальством многих других героев как лютеранского и кальвинистского закона, так и папистов и арминиан{70}.
Обменявшись несколькими словами со своими спутниками, молодой джентльмен сказал:
— Я был бы рад, сэр, побеседовать с вами о столь интересных вопросах и чрезвычайно бы гордился, если бы мне удалось убедить вас в правоте того дела, которому я сам служу. Я еду сегодня к одному из моих друзей, дом которого не дальше трех миль отсюда. Там, если бы вам удобно было сопровождать меня, вы найдете хороший ночлег, а наутро можете беспрепятственно отправиться далее, в случае если не рассудите за благо присоединиться к нам.
— А кто мне поручится за это? — спросил осторожный воин. — Надо узнать, с кем имеешь дело, иначе попадешь в западню!
— Меня зовут, — отвечал молодой джентльмен, — граф Ментейт, и я надеюсь, что мое честное слово послужит достаточной для вас порукой.
— Истинный дворянин, — сказал воин, — никогда не скажет неправды. — Тут он перекинул мушкетон обратно за спину, отдал честь по-военному и, подъехав к юному графу, продолжал свою речь. — Надеюсь, — сказал он, — что и я, со своей стороны, могу поручиться, что буду добрым товарищем вашему сиятельству как в мире, так и в опасности, на все время, какое проведем мы вместе; и слова мои также будут вами приняты на веру, хотя по нынешним сомнительным временам справедливо говорится, что безопаснее держать голову в шлеме, чем в мраморном дворце.
— Могу вас уверить, сэр, что, судя по вашей наружности, — сказал лорд Ментейт, — я весьма высоко ценю честь состоять под вашей охраной; но полагаю, что нам не придется проявлять свою храбрость, потому что я вас приведу в дружеский дом, где нам будет и сытно и покойно.
— Хороший ночлег, милорд, — возразил воин, — вещь прекрасная, и выше его можно поставить разве что хорошее жалованье или хорошую добычу, не считая, конечно, военной чести или исполнения предписанных нам обязанностей. Поистине, милорд, ваше благородное предложение тем более для меня кстати, что ведь я не знал наверное, найду ли сегодня пристанище для себя и для бедного моего товарища, — прибавил он, похлопав свою лошадь по шее.
— В таком случае могу ли я узнать, — сказал лорд Ментейт, — кому буду иметь честь служить сегодня квартирмейстером?
— Конечно, милорд. Зовут меня Дальгетти, Дугалд Дальгетти, ротмистр Дугалд Дальгетти из Драмсуокита, к услугам вашего сиятельства. Вы могли встретить это имя в «Франко-бельгийском листке»{71}, в «Шведском вестнике» или же, если понимаете по-голландски, в газете «Летучий Меркурий», издаваемой в Лейпциге. Родитель мой, милорд, посредством неудачных спекуляций довел изрядное состояние до полного разорения, так что я, восемнадцати лет от роду, счел за благо отдать образование, полученное мной в маршальской коллегии Абердина, дворянскую мою кровь, прозвище Драмсуокит, пару своих здоровых рук и таковых же ног на службу в германские войска и там на войне поискать счастья и поправить свои дела. И вот, милорд, оказалось, что ноги-то и руки были для меня не в пример полезнее и дворянского происхождения, и книжной науки. Поступил я рядовым под команду старика сэра Людовика Лесли, дали мне в руки копье и обучили военному артикулу столь крепко, что не скоро позабудешь. Бывало, сэр, поставят меня в караул на восемь часов кряду, без перерыва, значит, с полудня до восьми часов вечера; стой у дворца в полном вооружении с ног до головы: панцирь, шлем, наручники, все железное, а на дворе мороз и лед что твой кремень. Это было в наказание за то, что остановился на минуту перемолвиться с квартирной хозяйкой, тогда как барабан звал на перекличку.
— Но, без сомнения, сэр, — сказал лорд Ментейт, — бывала у вас служба и погорячее этой, не все вас держали на морозе?
— Об этом, милорд, не мое дело рассказывать; скажу только, что, кто побывал под Лейпцигом и под Лютценом{72}, тот видал настоящие битвы. А кому довелось присутствовать при взятии Франкфурта, Шпангейма, Нюрнберга и тому подобных, тот знает толк в осадах, штурмах, подкопах, вылазках и всякой резне.
— Но ваша доблесть, сэр, и опытность, вероятно, доставили вам значительное повышение по службе?
— О, повышения шли туго, милорд, ужасно туго, — отвечал Дальгетти, — однако, когда шотландские мои земляки, отцы войны, предводители тех шотландских полков, которые приводили в трепет Германию, начали валиться и редеть, кто от болезней, кто от ран, тогда и мы, их дети, унаследовали их места. Я, сэр, шесть лет прослужил рядовым в дворянской роте, да еще три года копьеносцем. Алебарды я не согласился носить, считая это несогласным с дворянским званием. После того произвели меня в знаменосцы, что у голландцев означает старшего в отряде, и причислили к королевскому лейб-гвардии полку всадников Черной конницы. Потом повысили в поручики и, наконец-то, в ротмистры; но это уже случилось под начальством непобедимого монарха, оплота протестантской религии, Северного Льва, грозы австрийцев, победоносного Густава.
— Однако, насколько я понял, капитан Дальгетти… ведь этот чин, я полагаю, соответствует тому, что у иностранцев называют ротмистром?..
— Именно, тот самый чин и есть, — отвечал Дальгетти, — ибо ротмистр значит, собственно, ротный командир.
— Так я хотел сказать, — продолжал лорд Ментейт, — что, насколько я понимаю, вы все-таки покинули знамена этого славного принца.
— После его смерти, сэр, только после его кончины, — сказал Дальгетти, — ибо тогда уж я никоим образом не был обязан служить со шведами. На этой службе, милорд, бывают ведь такие случаи, что просто с души воротит всякого честного человека. Например, жалованье полагается не бог знает какое, ротмистру идет всего-то около шестидесяти талеров в месяц, однако непобедимый Густав никогда не выдавал более одной трети этой суммы в месяц, да и то в виде ссуды; тогда как, по справедливости, следовало бы считать, что остальные-то две трети великий монарх брал себе взаймы у своих воинов. И я сам бывал свидетелем того, как целые полки голландцев и голштинцев, подобно каким-нибудь кухонным мужикам, бунтовали на поле сражения перед самой битвой и кричали: «Гельт, гельт!», то есть требовали жалованья, вместо того чтобы прямо идти в бой, как шли обыкновенно наши молодцы, благородные шотландские шпаги, которые никогда, милорд, не ставили свою честь в зависимость от денежных выгод.
— И что же, — сказал лорд Ментейт, — это запоздавшее жалованье платилось когда-нибудь в определенные сроки?
