У ворот Дальгетти сошел с коня, но Густава тотчас увели, не позволив ему лично проводить его на конюшню, как он к тому привык.

Это огорчило нашего воина так глубоко, как не могли огорчить даже виденные им приспособления к казни.

«Бедный мой Густав! — подумал он про себя. — Если со мной случится недоброе, уж лучше бы я оставил его на хранение в Дарнлинварахе, а не таскал бы с собой к этим дикарям хайлендерам, которые, пожалуй, не разберут, где у лошади голова, а где хвост… Но долг прежде всего; по долгу службы расстанешься со всем, что ни есть самого дорогого и близкого…»

Тут он приободрился и вполголоса затянул песню:

Угомонив свои опасения этим отрывком военной баллады, он последовал за проводником в сени, исполнявшие должность гауптвахты и наполненные вооруженными хайлендерами.

Ему сказали, чтобы он оставался тут, покуда пойдут доложить маркизу о его прибытии. Дабы доклад состоялся скорее, доблестный капитан показал дуинивасселу пакет сэра Дункана Кэмпбела, стараясь знаками дать ему понять, что эту вещь следует вручить маркизу в собственные руки. Проводник кивнул и ушел.

С полчаса капитан провел в этих сенях, перенося с хладнокровием, а иногда и с презрением пристальные и враждебные взгляды вооруженных хайлендеров, для которых внешность и доспехи его казались столь же любопытны, насколько национальность капитана и его личность были им противны. Но он ко всему этому относился с воинственной небрежностью.

Наконец, по прошествии получаса, вошел человек, одетый в черное бархатное платье, с золотою цепью на шее, вроде того, как одеваются нынешние судьи в Эдинбурге; но это был не более как дворецкий маркиза Аргайла. Подойдя к капитану с торжественною важностью, он пригласил его в приемную своего повелителя.

Анфилада покоев, через которые они пошли, была наполнена прислугой и посетителями всякого сорта, расположенными с некоторым расчетом на эффект, вероятно, для того, чтобы показать посланцу Монтроза, каково могущество и великолепие его соперника, Аргайла. Один зал был набит лакеями в коричневых с желтым ливреях: выстроившись шпалерами вдоль комнаты, они безмолвно глазели на проходившего мимо них капитана Дальгетти. В другом зале держались джентльмены хайлендеры, вожди младших ветвей клана: они играли в шахматы, в триктрак и в другие игры и были так поглощены этим, что лишь немногие из любопытства оглянулись на постороннего гостя. Третий зал был полон джентльменами с равнины, состоящими при особе маркиза, и, наконец, в четвертом была приемная самого маркиза, окруженного большой пышностью и самым знатным обществом.

Приемная, створчатые двери которой распахнулись для пропуска капитана Дальгетти, представляла длинную галерею, увешанную коврами и фамильными портретами, со сводчатым потолком, покрытым сквозной деревянной резьбой, и с выпуклыми балками, которые по концам были богато украшены резьбой и позолотой. Окна были длинные, стрельчатые, готического образца, с продольными перемычками в виде толстых пик, а стекла расписные, так что солнечные лучи проникали в галерею сквозь разноцветные кабаньи головы, галеры, палицы и мечи, гербовые знаки могущественного дома Аргайлов, а также эмблемы наследственных их титулов — верховного судьи Шотландии и главного камергера королевского двора; эти титулы издавна были присвоены главе их фамилии. В верхнем конце этой великолепной галереи стоял сам маркиз, окруженный пышной толпой хайлендерских и лоулендерских джентльменов в богатых одеждах, в том числе было и два-три духовных лица, приглашенных, вероятно, в свидетели того, как его сиятельство усердствует на пользу Ковенанта.

Сам маркиз был одет по моде того времени, так часто изображаемой Ван Дейком; но платье его было однообразно темного цвета и более богато, чем нарядно. Его смуглое лицо, морщинистый лоб и опущенные глаза придавали ему вид человека, привыкшего обдумывать важные дела и в силу долговременной практики усвоившего себе выражение значительное и таинственное, которого он не может сбросить даже и в те минуты, когда ему нечего скрывать. Косина его глаз, доставившая ему среди хайлендеров прозвище Джиллиспая Грумаха, была не так заметна, когда он смотрел вниз, что и было, вероятно, причиной почти всегда опущенных век его.

Он был велик ростом, очень худощав, но не лишен достоинства в осанке и манерах, как подобало в его высоком положении. В тоне его голоса было что-то холодное, а во взгляде — зловещее, хотя он и говорил, и вообще держался с обычным изяществом людей своего круга. Он был кумиром своего клана, возвеличению которого много способствовал; но в той же мере был ненавидим хайлендерами других кланов, потому что одних он успел обобрать, другие считали себя в опасности от его посягательств на их имущество, и все боялись его возрастающего властолюбия.

Мы уже упомянули, что, появляясь в среде своих именитых советников, чинов своего двора, многочисленной челяди, вассалов, союзников и просителей, маркиз Аргайл, вероятно, имел в виду оказать известное влияние на нервную систему капитана Дугалда Дальгетти. Но этот доблестный муж, пробивавший себе дорогу то с той, то с другой стороны в течение большей половины Тридцатилетней войны в различных частях Германии, привык обращаться запанибрата с великими мира сего. Шведский король, а по его примеру даже и надменные имперские принцы частенько бывали вынуждены входить в фамильярные отношения со своими сослуживцами всякого звания и, не будучи в состоянии платить им жалованье, отделывались от денежных обязательств тем, что жили с ними на товарищеской ноге. Капитан Дугалд Дальгетти справедливо мог похвастать, что на пирах, задаваемых монархом, сидел наряду с принцами, а потому не особенно был поражен торжественной обстановкой Мак-Калемора. Он вообще не отличался скромностью и был о себе столь высокого мнения, что, в какую бы компанию ни попал, его самоуверенность возрастала сообразно знатности окружающих особ, так что и в самом высшем обществе он себя чувствовал так же непринужденно, как в среде своей братии. Его понятия о собственном величии основывались отчасти на благоговении к воинскому званию, которое, по его словам, каждого храброго кавалера ставило на одну доску с императором.

Когда его впустили в приемную, он без малейшего смущения отправился в дальний конец зала и хотя без всякой грации, но зато очень решительно подошел бы в упор к самому маркизу, если бы этот последний движением руки не остановил его. Капитан Дальгетти стал как вкопанный, отдал честь по-военному и так приветствовал маркиза:

— Доброго утра, милорд, а пожалуй, и доброго вечера. Beso а usted las manos[26], как говорят испанцы.

— Кто вы такой, сэр, и чего вам нужно? — спросил маркиз суровым тоном, чем думал положить конец фамильярности этого солдата.

— Вот это дельный вопрос, милорд, — молвил Дальгетти, — и я сейчас отвечу на него, как подобает кавалеру, и притом peremptorie[27], как говорилось у нас в маршальской коллегии.

— Нил, узнайте, что это за человек, — угрюмо сказал маркиз одному из окружавших его джентльменов.

— Я избавлю этого почтенного джентльмена от беспокойства, — продолжал капитан. — Я Дугалд Дальгетти, родом из Драмсуокита, был ротмистром на службе у разных особ, а ныне состою майором… уж не знаю какого ирландского полка; прибыл сюда с предложением перемирия от высокородного и могущественного лорда Джемса графа Монтроза и от имени других благородных вождей, поднявших оружие во славу его величества. Да здравствует король Карл!

— Известно ли вам, куда вы попали и что шутить с нами опасно, сэр? — сказал маркиз. — Ведь вы мне так ответили, как будто я малое дитя или безумный! Граф Монтроз заодно с английскими мятежниками; а вы, я подозреваю, один из тех ирландских ренегатов, что явились жечь и разорять эту страну, как и прежде делали, под предводительством сэра Фелима О’Нила.