Я перевожу взгляд с одной на другую и чувствую, как внутри поднимается холодное, почти ленивое превосходство.

Серьёзно? — думаю я. — Вот это — отбор? Это лучшие из лучших?

Они не просто не умеют писать. Они не понимают, что делают!

— Осторожно!

— Не так!

— Ты держишь неправильно!

Шипение, резкие замечания, сдавленные всхлипы. Воздух быстро наполняется напряжением и запахом чернил.

Итак, — делаю мысленный вывод. — Грамотность здесь — роскошь. Значит, думать не поощряется.

Беру перо.

Пальцы сначала сопротивляются. Но моторика не подводит. Руки помнят движение. Пусть не это перо — но тысячи других инструментов, от которых зависели расчёты, прогнозы и решения.

Я веду первую линию.

Ровно.

Вторую.

Чисто.

Третью.

И буква ложится на лист так, будто всегда там была. Чернила не растекаются. Клякс нет. Линии уверенные, спокойные, взрослые.

Ну надо же, — усмехаюсь про себя. — Я ещё и это умею. Мир продолжает меня удивлять.

Вокруг — хаос.

Кто-то уже испачкал руки по локоть, у кого-то чернила текут по пальцам и капают на пол, оставляя тёмные пятна. Кто-то пытается стереть написанное ладонью, размазывая ещё хуже, и от этого тихо всхлипывает. Одна девушка не выдерживает и начинает рыдать в голос — судорожно, уткнувшись лбом в стол. За ней почти сразу срывается вторая, потом третья. Плач разный: злой, тихий, истеричный. Кто-то глотает слёзы, закусывая губу до крови, кто-то закрывает лицо рукавами, дрожа всем телом.

Зависть висит в воздухе плотнее чернильного запаха. Я чувствую её кожей. Взгляды скользят ко мне — сначала украдкой, потом всё откровеннее. Кто-то смотрит с ненавистью. Кто-то с отчаянием. Кто-то так, будто я украла у них что-то очень важное — шанс, надежду, будущее.

Я продолжаю писать.

Медленно, без спешки, без единой ошибки. Строчка за строчкой.

И да — в этот момент внутри поднимается чистое, кристальное злорадство.

Не гордость.

А именно оно.

Ну что, девочки, — думаю я, не поднимая головы. — Плачьте. Завидуйте. Привыкайте. Потому что это только начало.

Служанка останавливается у моего стола.

Молчит.

Я чувствую её взгляд кожей, чувствую, как в зале постепенно становится тише — плач не исчезает, но внимание смещается. И я продолжаю писать. Потому что если уж играть в эту игру — то спокойно, уверенно и красиво.

После письма нас не отпускают ни на минуту. Даже вдохнуть нормально не дают. Служанки снова собирают нас в строй — резким взмахом рук, короткими, отрывистыми командами, быстрыми шагами, от которых каблуки стучат по камню, как метроном. Лица у них злые, натянутые, будто мы лично виноваты в том, что урок прошёл так, как прошёл. Особенно виноваты те, кто плачет.

И, подозреваю, особенно — я.

Девушки идут, опустив головы. Кто-то всё ещё всхлипывает, кто-то шмыгает носом, размазывая слёзы по щекам и оставляя тёмные разводы. У одной трясутся плечи, другая кусает губы так, что они белеют.

Я иду вместе со всеми и чувствую на себе взгляды. Они липкие, тяжёлые, колючие. Зависть, злость, обида, страх — всё это направлено в одну точку. В меня. Меня здесь уже ненавидят.

И, если быть честной, чувство взаимное.

Столовая открывается неожиданно. Огромный зал, такой высокий, что первые секунды я просто задираю голову, разглядывая сводчатый потолок, теряющийся в золоте и белом камне. Здесь всё сделано так, чтобы давить масштабом, напоминать, насколько ты мала и легко заменима.

Длинные столы тянутся рядами, уходя вдаль, покрытые безупречно белыми скатертями. Посуда блестит, отражая свет, словно маленькие зеркала. Золото — в ободках тарелок, в ножках столов, в подсвечниках, в узорах по краям. Белое — в камне, ткани, фарфоре. Чисто, холодно, роскошно.

И еды здесь много.

Слишком много.

Блюда заставлены так плотно, что между ними едва остаётся место для тарелок. Фрукты, нарезанные идеальными дольками. Мясо — запечённое, тушёное, под соусами. Хлеб, тёплый, с хрустящей коркой. Сладости, от которых у кого-то из девушек буквально перехватывает дыхание.

Я вижу, как они замирают. Как у них расширяются глаза. Как сбивается дыхание. Некоторые смотрят на стол так, будто он сейчас исчезнет, растворится, и они больше никогда в жизни не увидят ничего подобного.

Они такого не видели. Никогда.

Кто-то тянется рукой, потом резко одёргивает себя, словно вспомнив, где находится. Кто-то сглатывает так громко, что это слышно даже мне.

Сажусь за стол спокойно. Расправляю салфетку, аккуратно, почти автоматически кладу её на колени. Беру нож и вилку привычным движением — так, как делала сотни раз до этого.

Краем глаза замечаю, как несколько девушек начинают коситься на меня. Сначала украдкой. Потом уже откровенно. И тут же пытаются повторить. Салфетки падают на пол. Ножи скользят, стучат о тарелки. Вилки держат неправильно, слишком напряжённо, будто боятся, что их отнимут.

Кто-то режет мясо, прижимая его пальцами, пачкаясь жиром. Кто-то тыкает в блюдо, как в врага, не зная, с какой стороны к нему подступиться. Несколько девушек смотрят на еду с таким выражением, будто это она их съест, а не наоборот.

Я ем аккуратно, не торопясь. Отрезаю небольшие куски, жую медленно, почти медитативно, будто нарочно раздражая окружающее пространство своей спокойной уверенностью. Прямо вижу, как где-то над моей головой загорается табличка: «Вот так надо, девочки, записывайте».

В голове всплывает картинка.

Корпоратив. Длинный стол, заставленный едой не хуже этой. Коллеги в пиджаках и платьях, кто-то уже слегка пьян, кто-то всё ещё притворяется серьёзным и обсуждает стратегию, в которую сам не верит. Бокалы звенят, начальство говорит тосты ни о чём, кто-то рассказывает глупую шутку про оптимизацию расходов, а я сижу, ем и мысленно думаю, как завтра буду долшо отсыпаться.

Там тоже было шумно. Там тоже были люди, которые смотрели на меня с завистью — просто тогда они делали это вежливо, через улыбки и фразы вроде «ну тебе, конечно, повезло». Тогда это называлось «карьерой», а сейчас — «отбором». Разница минимальная. Антураж поменялся, суть осталась. Смешно, если вдуматься. Очень смешно. Прямо до слёз.