— Прости… — шепчу я.

— Не за что, — отвечает он сразу. — Ты мой друг, Эллария. Близкий. Дорогой. Но друг.

Я резко поднимаю голову.

— Что?.. — это звучит почти глупо.

Сайр тихо смеётся.

— Неловко вышло, да? — он пожимает плечами. — Я сразу понял, почему такая женщина, как ты, обратила на меня внимание. Ты не ищешь слабых. Ты ищешь тех, с кем можно захватить власть и править единолично. Тех, кем можно управлять — не ломая. Я оказался удобным выбором.

У меня буквально отвисает челюсть.

— Ты… понял?

— Конечно, — кивает он. — И ты сама не ожидала, что всё пойдёт не по плану. Что влюбишься в Элиара. Да и он… — Сайр усмехается чуть грустно. — Он меньше всех думал, что сойдёт с ума из-за женщины.

Принц делает шаг ближе и обнимает меня. Не как фаворитку. Не как женщину. Как друга.

— Спасибо тебе, — тихо говорит он. — За эту встряску. Ты напомнила мне, кто я. Что меня можно выбрать. Это дорогого стоит.

Обнимаю его в ответ — крепко, отчаянно — и вдруг начинаю плакать. Беззвучно, утыкаясь ему в плечо, позволяя себе эту слабость.

— Я не предам тебя, — говорю сквозь слёзы. — Я буду с тобой. Я ведь твоя фаворитка.

Он мягко отстраняется и смотрит мне прямо в глаза.

— Фаворитка — не клятва, Эллария. Это не клетка. Мне всё равно, что подумают при дворе. Делай так, как велит тебе сердце.

Принц целует меня в лоб — легко, почти по‑братски. Это прикосновение не жжёт, не требует ответа, не тянет за собой обещаний.

Мы стоим под луной рядом, плечом к плечу, не касаясь друг друга больше, чем дозволено. Ветер треплет края моего платья, играет его золотым отливом, и на миг мне кажется, что весь мир наконец выдохнул вместе со мной.

Как друзья.

Это слово оседает внутри неожиданно мягко. Без боли. Без протеста. Оно не режет, не ломает, не требует жертв. Просто укладывается на место, которое давно пустовало.

Я чувствую странное, горько‑сладкое облегчение — будто что‑то внутри наконец перестаёт метаться, биться о рёбра, разрываясь между разумом и желанием. Будто натянутая до предела струна вдруг ослабевает, позволяя дыханию стать ровнее.

— Ты лучший, Сайр, — шепчу искренне, не подбирая слов. — Самый лучший.

Он улыбается — тихо, чуть устало, но по‑настоящему. Так улыбаются люди, которые приняли правду и больше не боятся её. Каким бы ни был мой дальнейший путь, я никогда не пожалею, что рядом со мной был именно он.

Сайр вздыхает глубже, будто принимает окончательное решение, и мягко отстраняется, оставляя между нами необходимую дистанцию. Его ладони скользят с моих плеч — медленно, осознанно, словно он запоминает этот жест и одновременно прощается с ним.

— Иди к нему, — говорит принц спокойно. Голос ровный, удивительно устойчивый. — Иди к брату.

Смотрю на него растерянно. Внутри всё ещё шумит танец, пульсирует болью и остатками желания, и это спокойствие Сайра кажется почти нереальным.

— А ты?.. — вопрос вырывается сам, неловкий, почти детский.

Он улыбается — светло, без тени жертвы, без горечи. Улыбка человека, который наконец понял своё место и не боится его.

— А я сегодня просто буду улыбаться, — отвечает младший. — Не нужно объявлений, не нужно жестов. Пусть всё выглядит так, будто ничего не изменилось. Через неделю мы официально сообщим об изменениях в фаворитках. Этого достаточно.

Принц делает шаг ближе и наклоняется, легко целуя меня в щёку. В этом поцелуе нет ни притязаний, ни скрытого смысла — только тепло и прощание с иллюзией, которую мы оба какое‑то время поддерживали.

Грудь сжимается.

— Ты потрясающий, Сайр, — говорю быстро, боясь, что если замолчу, то не решусь сказать вовсе. — Ты сильный, умный, талантливый. Ты один из лучших наследников, каких я знаю. И ты не имеешь права сдаваться или запираться в себе.

Поднимаю на него взгляд, полный упрямой решимости, и чувствую, как внутри собирается привычная ярость — та, что появляется, когда я защищаю тех, кого считаю своими.

— И в темнице ты не окажешься. Никогда. Иначе мне не носить головы.

Он смеётся тихо, словно не ожидал услышать угрозу, произнесённую с такой нежностью. Затем притягивает меня в объятия ещё раз — крепко, по‑дружески, без двусмысленности. Мы стоим так недолго. Ровно столько, сколько нужно, чтобы поставить точку и не размыть её сожалениями.

А потом я бегу.

Возвращаюсь в зал, лавируя между парами, столиками, колоннами. Подолы платьев задевают мои ноги, украшения звенят, кто‑то смеётся, кто‑то склоняется в поклоне, но всё это будто за стеклом. Музыка снова звучит, но я её не слышу. Сердце колотится так, что заглушает весь зал.

Ищу его взглядом — судорожно, отчаянно, почти болезненно. В голове только одна мысль: пожалуйста, будь здесь .

Его нет.

Я делаю круг. Потом ещё один. Пальцы холодеют, дыхание сбивается. На мгновение накатывает паника — детская, иррациональная, как страх потерять что‑то ещё до того, как осмелилась признать, что это твоё.

И вдруг я вижу его.

В тени, у дальней колонны. Одинокий, неподвижный, словно вырезанный из камня. Плечи опущены, голова чуть наклонена, лицо скрыто полумраком. Он не танцует. Не разговаривает. Просто стоит — и этого достаточно, чтобы я поняла: он разбит. По‑настоящему.

Прохожу мимо, не останавливаясь, не глядя на него, будто просто случайная фигура в толпе. Сердце рвётся из груди, но я заставляю себя держать лицо, шаг, дыхание.

— Терраса. Через пять минут, — шепчу на выдохе, проходя рядом.

Я не знаю, слышит ли он дрожь в моём голосе. Не знаю, замечает ли, как мне трудно не обернуться.

И не оглядываясь, снова иду прочь — уже не бегу, а почти иду на подгибающихся ногах.

Но внутри есть странная, пугающая уверенность.

Он придёт.

Потому что некоторые вещи сильнее гордости.

Тень от крыльев статуи ложится густо, почти осязаемо, словно сама ночь решила укрыть этот уголок от чужих глаз. Камень холодит лопатки, но внутри — жарко, тревожно и странно спокойно одновременно. Здесь мир глохнет: музыка с бала становится далёкой, приглушённой, как будто её накрыли тяжёлым колпаком; смех растворяется; шаги теряют форму. Я ловлю дыхание, считаю удары сердца и вдруг понимаю: мне хорошо. Страшно — да. Но хорошо.

Принц выходит на террасу осторожно, будто опасается, что сама ночь может его выдать. Останавливается, осматривает пустоту, и по его лицу проходит тень разочарования — короткая, неприкрытая, слишком честная для человека, привыкшего держать маску.

— Элиар, — шепчу я, почти не открывая губ.

Он вздрагивает. Секунда — и он идёт ко мне, не прямо, а боком, опасаясь быть увиденным. В лунном свете его профиль резче обычного: напряжённая линия челюсти, тень под глазами, взгляд, который ищет и не верит находке. На мгновение мне хочется спрятаться обратно в тень и больше никогда не выходить — так остро становится ощущение, что сейчас произойдёт нечто необратимое.

— Ты… — начинает принц и замолкает, будто слова внезапно утратили смысл.

Я тяну его за руку — легко, почти не касаясь, — и увожу в глубь тени, под каменные крылья. Здесь нас не видно.

— Не говори, — прошу тихо. — Пожалуйста.

Элиар замирает. В этой паузе слышно всё: как шуршит ткань моего платья (предатель, шуршит громче совести), как его дыхание сбивается и снова выравнивается, будто он сдаёт экзамен по самообладанию.

Делаю шаг ближе — и мир сужается до расстояния между нашими губами. До этого опасного, сладкого промежутка, где умирают решения и воскресает внутренняя женщина с табличкой: «План А отменяется. Вводится режим: безумие, жить сейчас». Я успеваю подумать, что это ужасно нерационально, катастрофически невыгодно и именно поэтому — правильно. И да, если это ошибка, то пусть будет красивая.