И ровно в этот момент, когда моё самолюбие готовится лечь и умереть прямо на идеально подстриженной траве, рядом появляется Элиар.

— Я составлю вам компанию, — заявляет он бодро, как будто его только что официально пригласили.

— Благодарю, — отвечаю, даже не удостоив его взглядом. — Но принц Сайр уже согласился.

Я жду.

Секунду.

Другую.

Третью.

Очень жду.

— Забери её, — лениво произносит Сайр, переводя взгляд куда‑то мимо нас обоих. — Она мне докучает.

Что???

На секунду мир вокруг будто теряет резкость, словно кто‑то резко дёрнул фокус. Я моргаю, потом ещё раз, не веря в услышанное. В груди что‑то болезненно сжимается — не обида даже, а унизительное, липкое недоумение.

Я перехватываю клюшку поудобнее. Пальцы сами находят баланс, плечо напрягается, тело вспоминает, как выглядит замах. Очень плохая идея, если честно. Для всех вокруг.

— Идём, Эллария, — мягко, но с тем самым нажимом, который не терпит отказа, говорит Элиар, ловко отнимая у меня орудие возможного убийства. Его пальцы скользят по древку, почти ласково, но я чувствую в этом жесте не заботу — контроль. — Подышим.

Он уводит меня в сторону, подальше от взглядов, шёпотов и слишком внимательных глаз. Я иду, но каждую секунду готова вырваться. Шаги резкие, дыхание сбивчивое, в висках неприятно пульсирует.

— Ты зачем появился? — шиплю я, едва мы отходим на достаточное расстояние. Голос дрожит, но я злюсь достаточно, чтобы не дать этому превратиться в слабость. — Мы мило беседовали.

Принц останавливается, поворачивается ко мне медленно, будто смакуя момент.

— Ты про разговор, где ты из кожи вон лезла, а он смотрел в пустоту? — уточняет он с холодной точностью хирурга. — Прости...

Я резко разворачиваюсь к нему. Полы платья взлетают, шляпа съезжает набок, но мне плевать. Взгляд колючий, злой, униженный и слишком живой.

— Элиар, — говорю резко, отчеканивая его имя так, будто это не обращение, а предупреждение.

Он напрягается. Я вижу это по плечам, по линии челюсти, по тому, как на секунду сужаются глаза. Сын Белой Крови не привык, что его имя произносят таким тоном.

— Тебе что надо? — добавляю тише, но жёстче. — Говори прямо. Я не в настроении для игр.

Взгляд Элиара скользит по толпе девушек — лениво, оценивающе, будто он перебирает украшения на витрине. Потом внимание возвращается ко мне. Я физически чувствую этот момент, как прикосновение без рук.

— Видишь их? — голос звучит спокойно, почти равнодушно. — Любая из них будет моей, если я захочу.

Фыркаю, закатывая глаза, и нарочито небрежно машу рукой, будто отмахиваюсь от назойливой мухи.

— Да‑да, — тяну я. — Я в курсе, ваше высочество. К чему ты клонишь?

Он делает шаг ближе. Не резко — наоборот, опасно плавно. Тембр голоса меняется, становится ниже, тише, интимнее, будто предназначен только для моих ушей.

— Я говорю о тебе, — произносит он. — Запретный плод сладок. Недоступный — ещё слаще.

Поднимаю подбородок и встречаю его взгляд в упор. Сердце стучит быстрее, но спину держу прямо. Пусть даже не надеется.

— Ах вот оно что, — медленно произношу я, позволяя губам искривиться в усмешке. — Так ты просто бесишься, потому что я не падаю к твоим ногам.

Рука принца ложится мне на талию. Уверенно. Собственнически. Он притягивает меня ближе, и вокруг будто мгновенно становится тише. Девушки замирают, разговоры обрываются, взгляды впиваются в нас с нескрываемой злостью и жадным любопытством.

— Ты вершина, — шепчет он, наклоняясь так близко, что я чувствую его дыхание, — которую я хочу покорить.

Усмехаюсь и слегка отстраняюсь, насколько позволяет его хватка.

— Ой, не ной, — фыркаю я. — Обделённый ты наш.

Элиар склоняется ещё ближе, будто собирается стереть границу между словами и действием.

— Я тоже могу дать тебе корону, Эллария.

Улыбаюсь — медленно, холодно, без участия глаз. Затем стряхиваю с его плеча несуществующую пылинку, демонстративно нарушая момент.

— Как мило, — произношу я сладко. — Вот только у тебя её нет.

На его губах появляется ответная улыбка. Хищная. Уверенная.

— Ради тебя, я займу престол Белого Дворца, — произносит он тише, и в этом голосе больше нет прежней насмешливой лёгкости. — Я никогда не рвался к трону. Мне было удобно жить так, как я жил: удовольствия, свобода, отсутствие ответственности. Я знал, что корона достанется Альдерику после смерти отца, и меня это устраивало. Я не хотел власти.

Он делает паузу, словно сам поражён тем, что собирается сказать дальше, и на мгновение отводит взгляд — редкая, почти неприличная слабость.

— Но теперь всё изменилось, — продолжает он уже жёстче. — Теперь я хочу трон. Безумно. Впервые в жизни хочу его по‑настоящему. Потому что этот трон нужен тебе.

Взгляд возвращается ко мне — тёмный, упрямый, опасный. Такой, с которым не шутят и не торгуются.

— Вот когда перестанешь быть лисом и сделаешь хоть что-то, — отвечаю я, делая шаг назад и освобождаясь из его рук, — тогда и поговорим. А пока… найди другой объект для удовлетворения своих желаний.

Я разворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь.

Потому что у меня тут, между прочим, взрослые планы по захвату королевства.

Прошла неделя.

Тянулась она мучительно долго и удивительно скучно. Я успела выучить трещины на потолке своей комнаты лучше, чем собственное отражение в зеркале. Каждая из них имела имя, характер и, кажется, личную драму. С одной я мысленно здоровалась по утрам, другой жаловалась на жизнь.

Я отказалась от двух ужинов с принцами. Осознанно. С демонстративным равнодушием. Этим я привела двор в лёгкое недоумение. Мне было всё равно.

Меня накрыла какая‑то глупая, вязкая хандра. Не драматичная, не красивая, не та, что вдохновляет на стихи и глубокие разговоры у камина. Нет. Та самая, от которой хочется лежать лицом в подушку, периодически переворачиваться, чтобы подышать, и тихо ненавидеть весь мир, включая себя, дворец, погоду и особенно собственные амбиции.

Каждую ночь я рыдала. Слёзы просто текли, будто кто‑то внутри открыл кран и ушёл по делам, забыв его закрыть. Я не думала ни о Сайре, ни об Элиаре, ни о короне. Я вообще старалась не думать. Но мысли, как назойливые мухи, всё равно жужжали где‑то рядом.

Иногда в груди появлялась странная дрожь. Не боль — нет. Что‑то между страхом и ожиданием. Как будто сердце то ли собиралось сорваться в бег, то ли готовилось к прыжку. Был ли это инфаркт? Или так болела гордость? Или остатки самоуважения, которые я так старательно растеряла на идеально подстриженной дворцовой траве? Понятия не имею. Знаю только одно: это мешало. Жить, думать, строить планы и хотя бы делать вид, что я контролирую ситуацию.

Лианна сбилась с ног, пытаясь мне помочь. Настойки, массажи, травяные ванны, вкусная еда — всё летело в пустоту. Даже сладкое перестало радовать, а это, между прочим, уже тревожный симптом. Если женщину не радуют десерты — мир на грани катастрофы.

В пятничное утро — по моим приблизительным подсчётам, потому что считать дни в этом месте я давно перестала — дверь тихо открывается, и в комнату заходит Лианна. Я снова не поднялась с постели. Даже не попыталась. Лежу, уставившись в балдахин, будто он может дать ответы на все вопросы.

— Госпожа моя, — начинает служанка осторожно, словно боится спугнуть хрупкое равновесие моего настроения, — я уверена, что смогу вас порадовать.

— Сомневаюсь, — бурчу я, не поворачивая головы.

— Начался месяц рыцарских турниров, — говорит Лианна и делает паузу. Драматичную. Я почти слышу фанфары.

Приподнимаю одну бровь. Потом вторую. Потом, тяжело вздохнув, поднимаюсь на локтях.

— О чём ты?

Лианна оживляется мгновенно. Глаза загораются тем самым светом человека, который наконец‑то говорит о чём‑то по‑настоящему важном, а не о том, какой крем лучше для сияния кожи.