— Посмотри на меня, — тихо говорит он, почти не размыкая губ.

Я не хочу.

Знаю, что будет, если посмотрю. Знаю до боли, до дрожи в коленях, до той тонкой, предательской точки, где разум сдаётся первым, а гордость рассыпается в пыль, не оставив даже осколков.

Но музыка делает резкий акцент, будто нарочно, и я вынуждена поднять взгляд.

Мамочка родная...

В его глазах нет ненависти. Нет злости. Нет даже привычной, понятной ревности. Там — боль. Сырая, открытая, неприкрытая, как рана без повязки. Он смотрит на меня так, словно я — единственная опора в мире, который только что треснул у него под ногами. Принц всё ещё стоит, держится, но уже знает: почва уходит, и падение — лишь вопрос времени.

И это… ломает.

Сбиваюсь с шага — едва заметно, почти изящно, — но он тут же перехватывает меня, притягивает ближе, не давая потерять ритм. Наши тела оказываются слишком близко. Непозволительно близко. Настолько, что исчезает воздух между нами. Я ощущаю его тепло, напряжение в плечах, в руках, чувствую, как он сдерживается — каждую секунду, каждым вдохом, каждым движением, будто внутри него бушует нечто, чему он не даёт вырваться наружу.

— Прости, — вырывается у меня шёпотом. Я сама не понимаю, за что именно прошу прощения: за выбор, за молчание, за слабость или за то, что споткнулась.

Его челюсть дёргается.

— Не надо, — отвечает он глухо. — Не сейчас.

Музыка меняется.

Фигуры распадаются, пары начинают расходиться, словно нас разводят по разным берегам одной и той же реки. Его рука медленно соскальзывает с моей спины — не резко, не демонстративно, а мучительно медленно. И это ощущается как потеря опоры. Как будто кто-то внезапно включил свет в комнате, где ты только начал привыкать к темноте.

Меня перехватывает Кайрен.

Его движения корректны, почти учебные. Вежливый поворот, выверенная дистанция, уважительное прикосновение. Всё идеально. Я улыбаюсь, киваю, делаю всё правильно — ровно так, как учили. Но внутри — пусто. Будто меня вырвали из огня и поставили в прохладную, аккуратную комнату без окон и без звуков. Без жизни.

И вдруг — острое, почти физическое чувство утраты. Такое, что перехватывает горло и заставляет сердце сжаться в болезненный ком.

Вижу Элиара через плечо Кайрена. Он танцует с навязанной ему девушкой, но смотрит не на неё. Его взгляд прикован ко мне, и в нём — такое напряжение, что, кажется, воздух между нами дрожит, как перед ударом молнии. Девушка что-то говорит ему, улыбается, старается поймать внимание, но он будто не слышит ни слова, будто её вообще не существует.

Это неправильно.

Это слишком.

Так не должно быть.

Музыка снова ведёт фигуры по кругу.

И я возвращаюсь к Сайру.

Его руки — тёплые, надёжные. Младший принц держит меня так, как держат то, что хотят сохранить. Его взгляд мягкий, спокойный, почти заботливый, словно он проверяет: всё ли со мной в порядке, не устала ли я, не нужно ли сделать паузу.

— Ты дрожишь, — тихо замечает он.

— Немного устала, — вру. Почти убедительно.

Сайр кивает, принимая объяснение без вопросов. В этом вся его суть — он не лезет туда, куда его не зовут. Он не требует, не рвёт, не жжёт.

И именно это сейчас ранит сильнее всего.

Музыка снова ломается, ускоряется, закручивается спиралью. Я уже знаю, что будет дальше. Тело знает раньше разума. Сердце начинает колотиться так, будто пытается вырваться из груди, разбить рёбра и сбежать.

Я почти не дышу.

Секунда.

Ещё одна.

И вот он снова передо мной.

Элиар.

На этот раз он не ждёт. Его ладонь сразу находит мою — уверенно, жёстко, будто он принял решение больше не отступать ни на шаг. Вторая рука ложится мне на талию ниже, чем дозволено этикетом, но ровно настолько, чтобы я ощутила всю силу этого прикосновения, всю опасность момента. Это не случайность. Это вызов.

Мир исчезает.

Музыка превращается в пульс.

Шаг — как удар сердца.

Поворот — как вдох после долгого погружения.

Мы движемся слишком синхронно, слишком точно. Наши тела знают друг друга без разрешения, без логики, без плана. Я чувствую, как он наклоняется ближе, как его дыхание касается моей щеки, как пальцы чуть сильнее сжимаются на талии.

— Ты сводишь меня с ума, — шепчет принц почти беззвучно. — И я больше не знаю, как это остановить.

Внутри — взрыв. Не громкий. Глубинный. Как извержение, которое начинается не с огня, а с трещины в самой породе. Сначала больно. Потом страшно. Потом — уже всё равно.

Я знаю, что должна отстраниться.

Знаю, что должна помнить о Сайре.

О выборе.

О короне.

О будущем.

Но в этот миг существует только он.

И я — в его руках.

Музыка обрывается.

А я понимаю: назад дороги больше нет.

Музыка обрывается, будто кто-то одним резким движением перерезал нить, державшую нас всех в одном дыхании. Звук глохнет под сводами зала, растворяется в гуле голосов — и вдруг становится слишком тихо внутри. Мы с Элиаром отстраняемся не сразу, не резко. Между нашими ладонями, взглядами, кожей остаётся слишком много несказанного, слишком много напряжения, чтобы просто разойтись, как того требует приличие.

Делаю шаг назад — и тут же понимаю, что дрожу. Колени предательски слабеют, дыхание сбивается, словно я только что вынырнула из глубины и никак не могу насытить лёгкие воздухом.

Рядом оказывается Сайр. Спокойный, собранный, будто весь этот вечер не пытался разорвать его на части. Его присутствие ощущается почти физически — как плотный плащ, накинутый на плечи после дождя.

— Выйдем, — тихо говорит принц, наклоняясь к моему уху. Голос ровный, без нажима. — Нам нужно поговорить.

И внутри что-то обрывается окончательно.

Он всё понял. Не догадался — именно понял. Видел. Считал паузы между движениями, задержки взглядов, сбитое дыхание, слишком медленные расставания рук. Он не ослеп — просто выбрал не мешать. И от этого становится стыдно так, что горит кожа.

Смотрю на него с немой мольбой, не находя слов, не находя оправданий. Хочется сказать сразу всё — и одновременно исчезнуть.

В этот момент объявляют свободные танцы. Музыка снова поднимается, зал оживает, словно ничего не произошло, словно только что здесь не рушились чьи‑то надежды. Смех, шаги, платья, разговоры. Сайр берёт меня за руку — уверенно, но мягко — и ведёт прочь: сквозь свет факелов, мимо колонн, мимо любопытных взглядов, к распахнутым дверям.

На террасе воздух другой. Холоднее.

Небо над дворцом распахнуто настежь. Звёзды рассыпаны густо, будто кто-то опрокинул чашу с серебряной пылью. Луна — огромная, белая, почти нереальная — висит так низко, что кажется: протяни руку, и коснёшься её холодного, гладкого света.

Я замираю, забывая на мгновение обо всём.

— Вау… — выдыхаю искренне. — Какая луна.

Сайр стоит рядом. Не прижимается, не вторгается в пространство, даёт мне эту паузу.

— Да, — тихо отвечает он. — Она прекрасна.

Младший принц делает небольшую паузу, и я чувствую, как слова собираются у него на языке.

— Но не так, как ты.

Мне становится физически плохо. Будто эти слова ударяют не по слуху, а прямо под рёбра.

Я резко поворачиваюсь к нему.

— Сайр… — голос срывается. — Мне нужно сказать тебе правду.

Он улыбается. Без тени обиды или упрёка.

— Знаю, — говорит он мягко. — И не только я. Весь дворец.

Мне кажется, что каменные плиты под ногами сейчас разойдутся. Я закрываю лицо ладонями, пряча стыд, слёзы и это жгучее желание провалиться сквозь землю.