Волосы для женщины здесь — всё. Знак ценности. Знак допуска. Знак того, что тебя вообще заметят.

Ловлю их взгляды и держусь так, будто я самая красивая в этом зале. Будто у меня на голове корона, а не неровные пряди. Будто это они стоят передо мной на проверке, а не наоборот. Будто я пришла сюда не просить, а забирать.

Мне плевать.

И это бесит их сильнее всего.

Служанки скользят вдоль строя, осматривая нас привычно, машинально, словно проверяют товар перед вывозом. Их шаги тихие, выверенные, почти бесшумные, подолы форменных платьев едва колышутся. Взгляды холодные, оценивающие, задерживаются на лицах, руках, осанке, волосах — на всём, что можно взвесить и оценить. Они смотрят без злобы, но и без сочувствия.

Пока не доходят до меня.

Одна из них резко останавливается, будто наткнулась на невидимую преграду. Вторая наклоняется ближе, всматривается внимательнее, почти неприлично долго. Между ними пробегает быстрый, испуганный шёпот — слишком резкий для такой отточенной системы. Он не предназначен для чужих ушей, но его невозможно не заметить: в нём сбой, тревога, нарушение порядка.

Я вижу, как у одной из служанок дёргается веко. Как другая машинально сжимает пальцы, будто пытаясь удержать контроль. Их лица остаются каменными, но тела выдают напряжение.

Одна из них резко отсылает младшую служанку прочь — коротким движением руки, без слов, без взгляда. Та на секунду застывает, потом срывается с места и исчезает за поворотом почти бегом, прижимая руки к бокам, словно боится уронить порученное.

Когда девушек начинают вести на урок письма, строй приходит в движение. Матрасы остаются позади, шаги выравниваются, слышен гул голосов и шорох ткани.

Меня не берут.

— Ты. Стой.

Слово падает тяжело.

Меня отводят в сторону. Пальцы служанки сжимаются на моём плече.

— Где твои волосы, несчастная? — шипит она, наклоняясь ближе.

Смотрю ей прямо в лицо. Не опуская взгляда.

— Ночью отрезали.

Она замирает. В глазах настоящий шок. Система не любит сюрпризы.

Подбегает вторая служанка. Движется быстрее остальных, почти сбиваясь с шага, будто её сорвали с другого конца дворца. Останавливается напротив меня. Молча смотрит — долго, пристально, не скрывая оценивающего взгляда. Её глаза скользят по моей голове, по неровным прядям, по лицу, задерживаются на скулах, на подбородке, будто она мысленно вычеркивает меня из списка.

Потом она медленно качает головой. Не резко — почти с усталым сожалением. Уголки её губ опускаются, между бровей залегает тень раздражения и досады — не на меня, а на сам факт случившегося.

Та, что держит меня, тяжело выдыхает:

— Всё. Дорогая, твой Отбор окончен. Ты исключена. Сегодня же покинешь Белый дворец.

Грудь сжимает так, будто туда положили камень.

— Неужели волосы — это всё, что вас интересует? — говорю яростно, не скрывая злости.

— Даже если ты пройдёшь обучение, — холодно отвечает служанка, — никто из Сынов Белой Крови на тебя не посмотрит.

Это больно. Не из‑за них. И даже не из‑за этих кровавых Сынов, на которых мне абсолютно плевать — пусть хоть все разом на меня не смотрят. Больно из‑за системы. Из‑за того, как просто здесь измеряют ценность. Я поворачиваю голову и встречаюсь взглядом с той самой девкой, что ночью отрезала мне волосы. Она смотрит в ответ с вызовом, не пряча довольной усмешки. И в этот момент что‑то внутри меня щёлкает. Уйти сейчас — значит проиграть. Теперь это дело чести.

— Я пройду обучение лучше всех, — говорю я, и голос у меня хриплый, но твёрдый. Выпрямляюсь ещё сильнее, будто нарочно расправляю плечи под их взглядами. — Дайте мне шанс. Я докажу.

Служанка смотрит на меня сверху вниз. Губы у неё сжаты, ноздри едва заметно раздуваются. Она не отвечает сразу — просто молчит.

— Нет.

Чувствую, как внутри поднимается горячая волна. Челюсти сами собой сжимаются, язык упирается в нёбо. На секунду хочется закричать, но я проглатываю это желание вместе с воздухом.

— Волосы отрастут, — бросаю резко и делаю шаг вперёд, почти вторгаясь в её личное пространство. — А мозги — нет. Подумайте, кого выгоднее оставить.

Я говорю это не умоляя. Не прося. Я давлю. Вижу, как у одной служанки дёргается уголок глаза, как другая невольно переводит взгляд с меня на строй, словно прикидывая, сколько здесь действительно думающих голов.

Они молчат долго.

Слишком долго.

В этом молчании слышно всё: скрип ткани, чьё‑то неровное дыхание, далёкий звон металла во дворе. Я чувствую, как пот холодит спину, как по шее ползёт капля, но лицо остаётся неподвижным.

Вижу, как они взвешивают. Риски. Возможности. Последствия. Как будто я не человек, а ставка.

Наконец старшая служанка медленно сжимает губы. На её лице появляется выражение человека, который принял решение, за которое потом придётся отвечать.

— Ещё одна выходка — и ты исчезнешь.

Смотрю ей прямо в глаза.

— Договорились, — отвечаю я.

Уголок моих губ приподнимается. Улыбка выходит тонкой, почти вежливой. Опасной.

Дальше начнётся ад...

Для них, естественно. Не для меня.

Четыре месяца в Белом дворце звучат красиво. Почти как отпуск. Почти как курорт. Почти как место, где тебе приносят виноград на серебряном подносе, поправляют подол и называют «милая», даже если мысленно прикидывают, как бы ты смотрелась в роли коврика у входа.

На деле это четыре месяца, когда тебя будят криком, кормят роскошью так, будто извиняются за предстоящие издевательства, но наказывают за неправильный вдох. Буквально. И каждое утро начинается с бодрящей мысли: «я вообще ещё человек или уже нет?» .

Солнце здесь всегда какое‑то демонстративное. Бледное, холодное, самодовольное. Оно отражается от белого камня стен, от полов, от колонн и бьёт в глаза так, будто специально напоминает: расслабляться не стоит, ты здесь не гость.

И да — я всё ещё с короткими волосами. Они за эти месяцы отрастли… сантиметра на два. Максимум на три. Я знаю это точно, потому что измеряю их взглядом в зеркале каждое утро.

Смотрю на своё отражение и думаю: «Ну что, подсознание, это всё, на что ты способно? Ни регенерации, ни бонусов, ни хотя бы красивой трагической драмы?»