Они действуют резко.

Чужие руки вцепляются в меня одновременно — в плечи, в запястья, в ткань ночного платья. Кто‑то прижимает ладонь ко рту так плотно, что дыхание сбивается, а собственный вдох застревает где‑то в горле. Запах кожи, страха и чужого пота бьёт в нос.

По спальне прокатывается шорох — матрасы скрипят, кто‑то приподнимается, кто‑то замирает. Я вижу краем глаза распахнутые глаза, прикрытые рты, бледные лица. Все смотрят. Никто не вмешивается. Очень по‑женски.

Самая злая — с длинными чёрными волосами — обходит меня, перелезая за спину. Её тень накрывает плечи. Пальцы у неё тонкие, цепкие, уверенные.

Я бешусь. По‑настоящему. В голове мелькает мысль, что это розыгрыш. Плохой, тупой, но всё ещё розыгрыш.

Отлично, — язвительно думаю. — Задолбали!

Хочется рассмеяться. Очень не вовремя.

И тут в свете луны что‑то блестит.

Тонкая полоска металла. Нож. Узкий, столовый, — такой же лежал сегодня рядом с тарелками. Холодный отблеск скользит по моим волосам.

Сердце проваливается куда‑то вниз, в живот. Волосы собирают в пучок, резко, без жалости. Кожа на голове тянется, будто предупреждая. Я перестаю дышать.

Нет. Стоп.

Неееет!

Хрясь.

Звук сухой, неправильный. Волосы падают на матрас, на пол, на мои колени — светлой, тяжёлой волной.

Я не сразу понимаю.

Потом понимаю всё.

Чёрноволосая бросает обрезанную длину на пол, как мусор. Смотрит сверху вниз и криво улыбается.

— Вот и всё, — шепчет она. — С короткими волосами ты никогда не пройдёшь Отбор. Твоя история окончена.

Руки меня отпускают.

Они встают. Растворяются в темноте — быстро, почти торопливо, словно боятся задержаться рядом со мной хотя бы на секунду дольше. Кто‑то поспешно ныряет обратно на матрас, натягивает одеяло до подбородка. Кто‑то отворачивается к стене, сжимаясь в комок, будто это поможет стереть увиденное. Я ловлю их взгляды — короткие, украдкой. В них нет сочувствия. Только облегчение.

Я остаюсь сидеть.

Спина прямая, плечи напряжены, будто я всё ещё жду удара. Сердце колотится где‑то в горле, но тело застывает, как у статуи. Медленно поднимаю руку. Пальцы дрожат. Провожу по голове.

Пусто.

Волосы короткие. Неровные. По плечи. Они касаются кожи непривычно, чуждо, будто это не часть меня, а плохо приклеенный парик. Пряди торчат, не ложатся как раньше, не подчиняются.

И вот тогда — впервые за последние десять лет — я плачу.

Плечи едва заметно вздрагивают, дыхание сбивается, глаза жжёт. Ни одного звука. Ни одного всхлипа. Я даже рот не открываю — будто боюсь, что если позволю себе звук, развалюсь окончательно.

Слёзы текут медленно, тяжело, оставляя горячие дорожки на щеках.

Конечно, из‑за волос.

Не из‑за унижения. Не из‑за страха. И даже не из‑за этих девок.

Из‑за того, что это были прекрасные волосы. Единственное красивое, что у меня здесь было.

И они это знали.

И уничтожили.

Я поднимаю взгляд. Медленно. Зло. Слёзы ещё стоят в глазах, ресницы слиплись, но взгляд уже сухой, острый, как стекло. Челюсть сжата так, что ноют зубы, губы побелели. В груди больше нет паники — только холод и ясность. Теперь я уничтожу их всех. И если для этого придётся похоронить этот проклятый дворец под собственным величием, пусть он обрушится им на головы.

Я подожду. Я умею ждать.

Подъём происходит резко.

В комнату врывается утро — не светлое и ласковое, а холодное и чужое. Сквозь высокие окна льётся бледное солнце, отражается от белого камня стен и режет глаза. Воздух пахнет пылью, воском от догоревших свечей и чем‑то металлическим — страхом, который за ночь никуда не делся. Где‑то хлопает дверь, слышны шаги, звон ткани.

Голос служанки обрушивается сверху.

Он режет сон, как нож ткань. Грубый, отточенный, без эмоций. Крики летят по спальне, отскакивают от камня, множатся. Кто‑то вздрагивает, кто‑то вскакивает слишком резко, кто‑то путается в простынях.

Я знаю .

Знаю ещё до того, как сажусь. Знаю до того, как чувствую холод каменного пола и сырость утреннего воздуха. Знаю, потому что память никуда не делась. Потому что ночь была настоящей.

Сажусь на матрасе и подтверждаю это знание.

Волосы торчат во все стороны. Короткие. Неровные. Слишком лёгкие. Они не струятся по спине, не касаются кожи, не живут своей привычной тяжёлой жизнью. Они просто есть — обрубками, жалким напоминанием о том, что у меня забрали. Не те, что были вчера. Не те, что должны быть у женщины, которую собираются показывать миру, оценивать, взвешивать, решать, достойна ли она чьего‑то взгляда.

Горло сжимает.

Мне жутко жаль.

Сжимаю пальцы, впиваюсь ногтями в ладонь и держусь из последних сил. Потому что если позволю себе хоть секунду слабости — развалюсь прямо здесь, на этом матрасе.

Не сейчас.

Провожу ладонью по голове медленно, почти осторожно.

— Доброе утро, — шепчу себе.

Поднимаюсь вместе со всеми — меня буквально выдёргивают из матрасов криками. Служанки ходят между рядами, хлопают в ладони, пинают край матраса носком обуви, дёргают за одеяла.

— Быстро! Встали! — летит над головами.

Кто‑то вскакивает, путаясь в подоле ночного платья. Кто‑то спотыкается, едва удерживаясь на ногах. Кто‑то слишком медлит — и получает резкий толчок в плечо. Воздух наполняется суетой, резкими вдохами, шорохом ткани и сдавленным писком.

Встаю вместе со всеми. Спина прямая, будто в неё вставили стальной прут. Подбородок выше, чем нужно. Я не собираюсь горбиться из‑за пары десятков сантиметров волос, отрезанных ночью чужими руками.

Другие девушки замечают меня почти сразу.

Сначала — украдкой. Потом — открыто. Кто‑то сдержанно усмехается, пряча улыбку в ладони, будто ей и стыдно, и смешно одновременно. У кого‑то дёргается уголок рта — радость чужой беды плохо прячется. Кто‑то смотрит с жалостью — липкой, тяжёлой, такой, от которой хочется ударить. Я вижу, как их взгляды скользят по моей голове, задерживаются, оценивают, делают вывод.