Тогда я точно знала, кто я, где я и зачем. Я была на своём месте. Сильная. Уверенная. Немного уставшая, но хотя бы за переработки платили. А сейчас — сижу среди золота, слёз и чужой ненависти, ем ужин для королев и думаю, что даже на том корпоративе было больше свободы, чем здесь. И уж точно больше здравого смысла.

И вдруг накатывает скука.

А за ней — мысль о доме.

О Марсике.

Маленьком, вредном, пушистом существе, которое сейчас, скорее всего, сидит у пустой миски и недоумевает, почему его человек не пришёл. Он не понимает слов «кома» и «другой мир». Он понимает только, что его не покормили вовремя. Никто его не покормит. Никто не почешет за ухом. Никто не скажет, что всё в порядке.

А я тут. Просто бредовый сон в коме.

Мама живёт в другом городе. Она позвонит не сразу. Может, через месяц. Она знает, что я редко беру трубку. Всегда занята. Я сама её этому научила — отличный пример ответственного взрослого человека, который потом удивляется, почему ему никто не звонит.

Стыд накрывает неожиданно и больно. Комом где-то под рёбрами, как напоминание: да, ты умная, независимая и вся такая успешная, но кота всё равно бросила.

Бедный котик.

Сглатываю, делая вид, что просто проглатываю кусок еды, а не собственную совесть.

— Ты… ты такая умница, — вдруг тихо говорит девушка справа.

Я поворачиваю голову. Она сидит сгорбившись, пальцы сжаты вокруг вилки, взгляд поднят на меня снизу вверх. В нём — искреннее восхищение и полная капитуляция.

— Мне никогда не стать такой, как ты, — продолжает она торопливо. — Ты сразу написала букву. Ты… ты что, грамотная? Ты училась раньше?

Закатываю глаза, не сдерживаясь.

— Ты даже не представляешь, — отвечаю я и снова смотрю в тарелку.

Потому что объяснить это невозможно.

После столовой нас снова строят. Служанки раздражены, злы и явно устали от нас сильнее, чем мы — от них. На них светлые форменные платья без единой складки, пояса затянуты. Волосы убраны в строгие пучки, ни одной выбившейся пряди — будто за это здесь наказывают. Лица заострённые, губы сжаты в тонкую линию, брови сведены. Кто-то смотрит на нас с откровенным презрением, кто-то — с холодным, профессиональным безразличием, как на работу, которую нужно поскорее закончить. Движения резкие, экономные, отточенные до автоматизма. Голоса короткие и сухие, как удары плетью.

Нас гонят по коридорам, подталкивая взглядами и окриками, будто мы не люди, а плохо организованный скот. Кто-то спотыкается, кто-то едва поспевает, кто-то всё ещё всхлипывает после столовой. Слёзы здесь — расходный материал.

Общая спальня встречает нас гулкой тишиной. Пространство большое, но не уютное — пустое, холодное, рассчитанное на количество, а не на комфорт. Те же матрасы, выложенные ровными рядами, те же тонкие белые ткани между ними — символическая граница, не имеющая никакой практической ценности.

Воздух тяжёлый, тёплый, пропитанный запахом свечей.

Каждой из нас вручают ночное платье. Просто суют в руки.

Тонкое. Светлое. Одинаковое.

Слишком простое для дворца. Ни украшений, ни индивидуальности. Даже длина одинаковая. Отличный способ напомнить, что личности здесь не предусмотрены.

— Быстро переоделись. И всем спать, — рявкает служанка, проходя между рядами. — Не высовываться. Ни звука.

Я зло сжимаю ткань в руках, чувствуя, как она скользит между пальцами.

Прекрасно, — думаю. — Казарма, но с кружевами.

Переодеваюсь нехотя, с раздражением. Движения резкие, злые, будто я сражаюсь не с платьем, а с самой идеей происходящего. Ткань холодит кожу, липнет к плечам.

Когда с этим покончено, сажусь на край матраса и беру гребень.

И вот тут — маленькая радость. Почти интимная.

Провожу им по волосам. Медленно. Наслаждаясь ощущением, будто назло всему этому месту. Волосы длинные. Очень длинные. Почти до пояса. Волнистые, тяжёлые, живые. Светлые, как и мои настоящие, но… лучше. Гуще. Мягче. Эффектнее!

Я пропускаю прядь между пальцами и невольно улыбаюсь.

Ну что ж, подсознание, — мысленно обращаюсь к себе. — Тут ты расстаралось. Браво. Если уж сходить с ума, то хотя бы красиво. Спасибо, что не лысая.

Настроение на секунду улучшается. Очень короткую, но честную секунду.

Свечи начинают гасить одну за другой. Служанки проходят между рядами, проверяя, чтобы все лежали, чтобы платья были надеты, чтобы глаза были закрыты. Свет тускнеет, спальня погружается в полумрак. Сначала ещё видно лица, потом — только силуэты.

Слышны шорохи.

Я закрываю глаза.

И почти сразу чувствую движение.

Шаги. Медленные. Осторожные. Слишком аккуратные, чтобы быть случайными.

Я открываю глаза.

Сначала вижу только тени, скользящие по полу. Потом — силуэты. Несколько девушек подходят к моему матрасу. Они движутся медленно, почти синхронно, стараясь не шуметь, но напряжение в них видно даже в полумраке. Спины напряжены, плечи приподняты, пальцы судорожно сжаты. Лица искажены злостью, завистью, плохо скрытой паникой. У одной дёргается уголок рта, у другой блестят глаза — не от слёз, от ярости. Челюсти сжаты так, что, кажется, вот-вот треснут зубы.

Они наклоняются ближе, вторгаясь в личное пространство.

— Это она… Та самая. Из-за неё нас сегодня унизили.

Серьёзно? — думаю я. — Девочки, вы нашли виноватую?

Я медленно приподнимаюсь на локте, не делая резких движений.

Одна из них делает шаг ближе. Другая встаёт сбоку, перекрывая возможный путь. Третья остаётся чуть позади, но взгляд у неё самый злой. Их движения неловкие, несогласованные, но намерения читаются без перевода.

— Умная, — шипит одна. — Думаешь, здесь таких любят?

— Сиди тихо, — добавляет другая.

Смотрю на них снизу вверх и чувствую, как внутри поднимается холодная, знакомая злость.

Сколько их. Кто из них самая слабая.

Медленно выпрямляюсь, откидываю волосы за спину и смотрю на них спокойно. Слишком спокойно для того, чтобы это не бесило.

— Девочки, — тихо говорю я, — если вы решили меня напугать, то выбрали крайне неудачный момент.

Тишина сгущается. Кто-то сглатывает.