Или я Эллария? Юная дева, фаворитка принца, ставшая щитом для любимого мужчины?

Странно, но в этом небытии ответ приходит сам собой. Я — Эллария. И дело тут не в розовых соплях и не в том, что я внезапно поглупела. Просто представьте: вам снова двадцать. Вам дали карт-бланш. Шанс прожить юность заново, не наступая на те же грабли (ну, или выбирая грабли посимпатичнее).

В своей первой жизни я строила карьеру. О, я была настоящим стахановцем офисного фронта. Ни любви, ни интрижек, ни одного свидания, которое длилось бы дольше, чем перерыв на кофе. Только я и монитор. Я и Excel-таблицы. Я и вечное дедлайновое похмелье. И нет, карьера — это не плохо. Плохо — это когда ты умираешь, а в голове у тебя только список невыполненных задач, а не вкус поцелуя.

Когда судьба отвесила мне второй шанс, я — вот же дура — снова выбрала карьеру! Плела интриги, строила планы, пыталась просчитать ходы в Белом Дворце так, будто это слияние двух крупных холдингов. Благо, я вовремя одумалась. Успела позволить себе роскошь просто любить. Просто чувствовать.

Пусть это длилось недолго. Пусть я не успела провести в его объятиях годы. У нас был один раз — настоящий, искренний, такой, что заменяет собой целую вечность. Один-ноль в пользу Элларии, Олеся пролетает мимо.

Лежа здесь — или летя, или что я тут делаю — прихожу к выводу, который не напишут в учебниках по психологии. Жизнь — это вообще одна большая, жирная ошибка, и в этом её прелесть.

Мы так боимся оступиться. Мы контролируем каждый вдох, проверяем пульс у своих амбиций и строим графики счастья. А правда в том, что не страшно совершать ошибки. Не страшно влюбиться не в того или пойти не по той дороге. Страшно — это бояться жить. Страшно — это когда твой контроль становится клеткой, в которой задыхается всё живое.

Жертва? Да какая это жертва. Это был самый свободный выбор в моей жизни. В тот момент, когда я прыгнула, я впервые не думала о последствиях, о выгоде или о том, как это повлияет на мой статус. Я просто… любила.

Так что, если Элиар действительно собирается искать меня во всех мирах — а я знаю этого упрямца, он ведь и правда все границы по колено сотрет — то я, пожалуй, подожду. Присяду тут на этот метафизический туман, поправлю драный шелк и подожду.

В конце концов, он обещал. А принцы Белой крови, особенно такие невыносимо красивые и влюбленные, слов на ветер не бросают.

Эй, там, наверху! Или внизу! Слышите? Поторопите его там немного.

Белизна. Первое, что я ощущаю, — это стерильная, беспощадная белизна, которая вгрызается в сетчатку глаз даже сквозь закрытые веки. В нос бьет резкий, до тошноты знакомый запах хлорки, спирта и несбывшихся надежд. Это запах больницы. Запах поражения.

Открываю рот, чтобы позвать Лианну. Чтобы спросить, как Сайр, выжил ли Альдерик, чтобы приказать подать мне чертово платье из плотного шелка… Но вместо команд из горла вырывается лишь жалкий, сиплый хрип, похожий на предсмертный вздох старой кофемашины. Мои легкие кажутся наполненными не воздухом, а битым стеклом вперемешку с цементом.

— Очнулась! Господи, Олеся, деточка, ты очнулась!

Чьи-то теплые, дрожащие руки мертвой хваткой впиваются в мою ладонь. Я с трудом фокусирую взгляд, и мир, плывущий в тумане антибиотиков, обретает очертания. Надо мной склоняется лицо матери. За то время, пока я… отсутствовала, она будто постарела на десять лет. Новые морщины у глаз, глубокая складка у рта, поседевшая прядь, выбившаяся из наспех собранного пучка. Но я смотрю на нее и не чувствую ничего, кроме ледяного, парализующего ужаса.

Где высокие своды Белого Дворца? Где запах лаванды и старой бумаги? Где Элиар?!

Я пытаюсь дернуться, коснуться своей груди — там, где каленый арбалетный болт должен был оставить рваную, зияющую дыру. Где должна была сочиться кровь, пачкая черную кожу его костюма. Но руки не слушаются. Они привязаны? Нет, просто тяжелые и чужие, как два бетонных блока. Я все-таки нащупываю пальцами ткань. Это не шелк. Это мерзкая, дешевая хлопковая ночнушка в цветочек. В такой только в советском профилактории отдыхать.

— Э-ли-ар… — выталкиваю из себя звуки, царапая гортань. Мой голос — шелест сухой листвы.

— Что, милая? — мама заходится в рыданиях, вытирая лицо краем байкового халата. — Пить? Сейчас, сейчас… Врача! Позовите врача, она заговорила!

Закрываю глаза, мечтая провалиться обратно в темноту. Это сон. Просто очередной виток бреда. Сейчас я моргну, и стерильный потолок сменится балдахином, Лианна принесет мне отвратительно горький, но такой родной отвар из трав, а Элиар… Элиар ворвется в комнату, сметая всё на своем пути, схватит меня за плечи и будет орать, что я самая большая дура во всех семи королевствах, раз решила поиграть в живой щит.

Но проходят часы. Потом — вечность в виде капельницы, мерно отсчитывающей капли моей бессмысленной жизни. Белизна не исчезает. Приходит врач — бледный, замученный мужчина с темными кругами под глазами. Он светит мне в зрачки фонариком, заставляя мозг плавиться, что-то черкает в планшете и произносит слова, которые медленно, как трупный яд, впитываются в мое сознание.

— Две недели в коме, Олеся Николаевна. Вам очень повезло. Просто родились в рубашке. Машина сбила вас прямо на пешеходном переходе. Черепно-мозговая, пара переломов, разрыв селезенки… Но вы — боец. В тридцать пять лет организм еще имеет ресурс, чтобы выкарабкаться из такой мясорубки.

Две недели. Две. Жалкие. Недели.

В этом мире я отсутствовала всего четырнадцать дней. Пока мама плакала в коридоре, а мой начальник, вероятно, подыскивал мне замену, в том мире я прожила целую жизнь. Полгода. Помню терпкий вкус вина на балу, от которого немел кончик языка. Помню, как пахнет Элиар — солнцем, пылью, нагретым металлом и мускусом. Помню его губы на своем лбу. Я помню всё. Каждую секунду. Каждый вздох.

И если это был всего лишь сон, то почему здесь, где я якобы «спасена», мне так невыносимо, до крика, до тошноты больно?

Смотрю на свои руки. Это руки Олеси. Женщины, которая всю жизнь бежала по кругу «дом — офис — супермаркет — надежда на отпуск». И эта женщина сейчас кажется мне абсолютной незнакомкой. Чудовищем, которое украло мою настоящую жизнь.

Врач уходит, напоследок ободряюще похлопав меня по ступне. Мама снова берет мою руку, что-то лепечет о том, что Марсика покормила и цветы полила… А я чувствую, как внутри меня разверзается черная дыра.

Тридцать пять лет. Я строила эту жизнь по кирпичику. Карьера, квартира, независимость. И всё это было уничтожено одной секундой на пешеходном переходе. Точнее, не так. Всё это было уничтожено голубыми глазами принца, который, возможно, никогда не существовал.

Но я же чувствовала! Я чувствовала тепло его рук! Разве мозг способен на такую детализацию боли? Разве воображение может создать мир, который реальнее, чем этот кафельный пол и запах дешевого антисептика?

— Лесенька, ты чего? Ты не плачь, — пугается мама, замечая, как по моим вискам ползут слезы. — Всё самое страшное позади. Ты теперь дома.

Дома? Закрываю рот ладонью, чтобы не завыть. Я не дома. Мой дом сейчас разрывает от горя. Мой дом остался там, где за любовь платят кровью, а не ежемесячным взносом по ипотеке.

Жизнь Олеси вернулась ко мне во всем своем сером великолепии. С ее невыплаченными кредитами, сорванными контрактами и одиночеством, прикрытым красивым резюме. Но теперь у этой жизни появился вкус пепла.

Я найду тебя везде, — обещал он.

Смотрю в больничное окно на грязный снег и серые многоэтажки. Ну и где ты, мой принц? В каком из этих бетонных коробок тебя искать? В какой очереди на КТ ты стоишь? Если ты не придешь… то я клянусь, эта «спасенная» жизнь мне не нужна.

Проходят дни. Учусь сидеть, потом — стоять. Мама приносит бульон в термосе, а я смотрю на него и вспоминаю фазана в брусничном соусе.