Я шагаю вместе со всеми, ощущая, как тело напряжено до кончиков пальцев, и вдруг ловлю себя на том, что улыбаюсь. Медленно, криво, с тем самым выражением лица, которое обычно появляется у меня перед особенно идиотским совещанием.

Не потому, что мне нравится происходящее.

А потому, что ситуация до боли знакомая.

Толпа. Мутные правила. И уверенность системы в том, что сейчас нас аккуратно разложат по ячейкам, подпишут и заставят быть благодарными за сам факт участия.

Я взрослая женщина. Я видела, как ломают людей красивыми словами. Я видела, как заставляют улыбаться тем, у кого отняли выбор. И каждый раз всё начиналось именно так — с сортировки.

Спойлер: со мной это не работает.

Смотрю по сторонам, запоминаю лица, осанку, реакции. Кто паникует. Кто старается понравиться. Кто уже готов наступать на других, лишь бы подняться на ступень выше.

Если эта система думает, что я пришла сюда быть тихой, удобной и благодарной, — ей действительно придётся пересчитать риски. Желательно с калькулятором и в несколько подходов.

Потому что конкуренция началась не для меня.

Она началась для них.

А я просто собираюсь бороться.

И нет, проигрывать я не планирую.

Это же мой сон!

Общая спальня оказывается огромной. Настолько огромной, что первое желание — спросить, не перепутали ли нас с беженцами после стихийного бедствия.Кроватей нет. Вообще. Ни одной. Зато есть матрасы. Много матрасов. Они разложены рядами и разделены между собой тонкими белыми тканями, которые изображают из себя личное пространство.

Изображают — ключевое слово.

Ткани колышутся от любого движения, не скрывая ровным счётом ничего. Чужие локти, чужие волосы, чужие взгляды. Воздух плотный, пахнет новой тканью, потом, чужими страхами и чем-то сладковатым, от чего сразу хочется открыть окно. Если бы оно тут было. Если бы здесь вообще предполагалось, что кому-то может понадобиться свежий воздух.

В руки каждой из нас суют по свёртку. Без церемоний, почти швыряют. Постельное бельё. Белое. Конечно, белое. Всё здесь белое.

— Заправить, — рявкает служанка так, что у нескольких девушек дёргаются плечи. — Быстро. Чтобы ни складки.

Она хлопает в ладони, как в казарме, и проходит вдоль рядов, выискивая, на ком сорваться первой.

— Живее! Это вам не дом!

Вот именно, — хочется ответить. — Слава всем возможным богам, что не дом.

Я смотрю на матрас. Потом на бельё. Потом на себя.

Платье длинное, тяжёлое, рукава — до самых запястий. В таком наряде даже чашку взять — испытание, а мне предлагают заправить постель.

Алё. Серьёзно?

Ненавижу это. Прямо физически ненавижу. В груди поднимается знакомая, вязкая злость — та самая, холодная, рациональная, которая появляется не от обиды, а от абсурда. Всю жизнь бытовая возня вызывала у меня глухую ярость: бессмысленную, повторяющуюся, пожирающую время и внимание, которое можно было бы потратить на что-то настоящее. Я всегда считала, что взрослый человек не обязан доказывать свою ценность ровностью простыни.

И вот тут характер подаёт голос. Я могу подчиняться правилам, если они разумны. Могу терпеть, если понимаю цель. Но унижаться — нет. Никогда. Даже если на мне красивое платье и вокруг сотня свидетелей. Особенно если сотня свидетелей.

Девушки вокруг уже суетятся. Кто-то неловко, путаясь в простынях. Кто-то делает слишком старательно, с выражением лица «поставьте мне пятёрку». Кто-то, судя по движениям, явно тренировался всю жизнь и сейчас чувствует себя почти в своей стихии.

А я стою.

Просто стою и смотрю на этот фарс.

— Ты! — резкий голос прямо в ухо. — Чего встала?

Служанка нависает надо мной, и в её взгляде столько злости, будто я лично ответственна за её жизненные неудачи.

— Я… — начинаю и тут же замолкаю. Отличное начало, просто блеск. — Я не понимаю, как это делать в таком платье.

Ложь. Понимаю. Просто не хочу. И это, кажется, злит её ещё больше.

— Одна выходка — и я тебя накажу, — отрезает она. — Делай!

Зубы сжимаются так, что начинает ныть челюсть. Характер рвётся наружу, требует сказать что-нибудь острое и незабываемое, но мозг включает аварийный тормоз.

Ладно.

Присаживаюсь на корточки и начинаю заправлять постель. Медленно. Очень медленно. С той особой, выверенной медлительностью, которая говорит громче слов. На «отвали», как говорится, но с элементами художественного саботажа. Простыня не хочет ложиться ровно, словно у неё есть собственное мнение по поводу происходящего. Пододеяльник упорно скручивается в узел, будто тоже протестует. Рукава платья лезут куда не надо, цепляются за углы матраса, тянут назад, мешают, путают движения. Пальцы неловкие, непривычные, как будто я впервые в жизни вижу ткань и искренне удивляюсь, что с ней вообще можно что-то сделать.

Двигаюсь нарочно неуклюже. Замедляю каждое движение, делаю лишние паузы, перекладываю угол простыни туда и обратно, создавая видимость старания. Внутри при этом идёт совсем другой процесс — холодный, расчётливый. Я наблюдаю. Считаю взгляды. Отмечаю, кто уже смотрит с раздражением, кто с торжеством, а кто с тем самым удовольствием, с каким люди наблюдают за чужим унижением, лишь бы не быть на моём месте.

И да — именно в этот момент мне отчётливо хочется поджечь матрас, устроить небольшой контролируемый пожар и уйти красиво, под аплодисменты, желательно под музыку и с эффектным поворотом головы. Из принципа.

Но время тянется.

Одна за другой девушки заканчивают, отходят в стороны, выпрямляются, переглядываются. Кто-то смотрит на меня с жалостью. Кто-то — с откровенным презрением. У некоторых во взгляде появляется облегчение: хорошо, что не я .

— Она что, совсем тупая? — шепчет кто-то, даже не стараясь быть тихой.

Смех прокатывается по спальне. Колючий, неприятный, липкий. Такой, который не забывается.

Я продолжаю возиться. Нарочно долго. Слишком долго.

Служанки начинают закипать.

— Быстрее! — рявкает одна.

— Ты издеваешься? — подхватывает другая.

— Поторопись, глупая!

Слова бьют больнее пощёчин. Девушки смотрят так, будто я — официально назначенное слабое звено. Та, на которой удобно отыграться и почувствовать себя сильнее.