Где компенсация за моральный ущерб, боль и унижение? Желательно с процентами.

Первую неделю я выживаю.

Не в красивом, метафорическом смысле, где героиня стоит под дождём, смотрит в небо и крепнет духом. Нет. Я выживаю буквально. На уровне: как правильно дышать, чтобы это не сочли дерзостью. Как идти, чтобы шаг не показался слишком уверенным. Как стоять, чтобы спина не была «слишком прямой» — потому что слишком прямая спина тут воспринимается как вызов системе.

Выходкой считается всё.

Слишком быстрый взгляд — выходка.

Слишком медленный поклон — выходка.

Лицо, на котором кто-то уловил мысль, — почти преступление.

Служанки — это не просто обслуживающий персонал. Это военная структура, спецслужба и палачи в одном лице. Они одинаковые. Настолько одинаковые, что иногда мне кажется, будто они не рождаются, а собираются где-то в подвале дворца из белого камня и холодного презрения.

Они ходят бесшумно. Не шагают — скользят. Будто сами стены выталкивают их вперёд. Они знают всё. Кто где спал. Кто сколько съел. Кто ночью ворочался. Кто задержал дыхание, когда мимо проходила старшая. Кто моргнул не вовремя.

Единственное, чего они не знают, — почему я всё ещё не плачу при них.

Я вижу это в их взглядах. В этих коротких, цепких осмотрах с головы до ног, где в глазах читается один и тот же вопрос: «Ну когда?»

Когда она сломается.

Когда опустит глаза.

Когда станет удобной.

Иногда они смотрят на меня так, как смотрят на мебель. Новую. Слишком заметную. Ту, что пока не вписалась в интерьер.

Но я плачу.

Иногда.

Но только ночью.

Ночью, когда дворец затихает и белый камень наконец перестаёт слепить, я зарываюсь лицом в подушку и плачу так тихо, будто сам звук слёз здесь карается дополнительными часами службы. Плачу, сжимая зубы, пока челюсть не начинает ныть.

Я плачу не из-за Сынов Белой Крови — мне до них всё ещё как до другой галактики, желательно без визы и пересадок. Я плачу из-за бессилия. Из-за того, что у меня отняли тело, привычный мир — и даже не удосужились спросить, согласна ли я участвовать в этом фарсе.

Иногда между всхлипами приходит абсурдная мысль:

если это кома, то моё подсознание — редкостный садист .

Могло бы придумать что-нибудь попроще. Например, тропический остров. Или хотя бы апокалипсис, где можно бегать в кроссовках и не улыбаться по расписанию.

Но нет. Белый дворец. Белые стены. Белые правила. Белая улыбка, которую надо носить, как маску.

Иногда лежу и думаю, что здесь всё построено не для жизни, а для опытов. Как лаборатория. Только вместо крыс — мы. А вместо сыра — иллюзия шанса.

Утром меня будят криком. Не словами — именно криком. Резким, металлическим, таким, будто в голосе встроен колокол. Подъём. Быстро. Немедленно. Если ты проснулась на секунду позже — ты уже виновата.

Матрас убирается. Платье надевается. Волосы… я машинально тянусь к ним и каждый раз натыкаюсь на пустоту. Это всё ещё больно. Каждый раз. Но лицо остаётся неподвижным. Потому что здесь боль — это роскошь. Её можно позволить себе только в одиночестве.

«Ладно. Ты хотела испытаний? Получай. Только не жалуйся потом».

Потом вытираю лицо тыльной стороной ладони, делаю медленный вдох, выпрямляюсь и смотрю на своё отражение уже без слёз.

И говорю себе — спокойно, почти холодно:

«Ладно. Значит, играем по-взрослому. Играем в долгую».

ШКОЛА ОСНОВ....

Они называют это Школой Основ. Я называю это курсом подготовки живых украшений с функцией дыхания.

Каждый раз, когда это название произносят вслух, у меня внутри что‑то ехидно хмыкает: школа . Конечно. Самое место для развития личности — дворец, где за лишний вдох могут отправить мыть полы до посинения.

Нас учат: ходить так, будто мы плывём, а под ногами не мрамор, а чьё‑то терпение; молчать так, будто в голове вакуум, а не мысли, сомнения и желание сбежать; улыбаться так, будто нам никто никогда не делал больно и не собирается начинать прямо сейчас; сидеть прямо, чтобы не «осквернять линию шеи».

Последнее звучит как угроза. И чем дольше я здесь, тем сильнее уверенность — ею оно и является.

В первый же день становится понятно: это дрессировка. Здесь не объясняют «почему», здесь показывают «как правильно» и ждут, что ты подчинишься автоматически, без участия мозга. Мозг, судя по всему, в комплект не входит.

На первой неделе половина девушек падает в обморок. От танцев, от жары, от страха, от внезапного осознания, что назад дороги нет. Ещё четверть — от понимания, где именно они находятся и кем им здесь предлагают стать. Остальные держатся до первого неверного шага, а потом летят на мрамор лицом вперёд, красиво, с придыханием и испуганным вскриком.

Я не падаю.

Не потому что мне легко. А потому что взрослый мозг в юном теле — это как поставить двигатель от мотоцикла на детский велосипед. Велосипед в шоке. Окружающие — тоже. Я чувствую, как тело устаёт, как ноют мышцы, как тянет спину, но внутри всё это раскладывается по полочкам: нагрузка, предел, восстановление. Я знаю, что со мной происходит. А знание — это контроль.

Танцы — отдельный ад.

Музыка льётся из белых галерей, отражается от колонн и потолков, звучит так чисто и тонко, будто сами инструменты выточены из света и чужих ожиданий. Наставница по танцам — сухая женщина с лицом человека, который искренне считает радость вредной привычкой и источником всех бед.

— Плечи ниже. Запястье мягче. Взгляд — вниз.

Её голос режет воздух ровно, без эмоций, как скальпель. Я киваю и делаю ровно настолько, чтобы формально соответствовать требованиям… и всё равно выделяться. Потому что полностью отключить себя у меня не получается. Да и не хочется.

Взгляд вниз? Отлично. Я опускаю его так, будто выбираю, кого морально уничтожить первым.

Иногда, ловя отражение в полированном мраморе, думаю: если это и есть идеал, то мне явно забыли выдать инструкцию по самоуничтожению . И каждый раз мысленно добавляю: ничего, разберусь сама .

Письмо и чтение становятся моей личной местью.

Класс для письма выглядит как насмешка. Белый зал, высокие окна, золотые прожилки в мраморных колоннах, резные столы. Свет падает сверху холодно и беспощадно, будто тоже проверяет, достойны ли мы держать в руках знание.