Перо — не ручка. Перо — это проверка на прочность. Оно капризное, мстительное, живёт своей жизнью и плюётся чернилами за малейшее сомнение. Стоит дрогнуть пальцам — и оно немедленно оставляет кляксу, словно говорит: неуверенность обнаружена, наказание применено .

Девушки вокруг плачут. Плачут тихо, всхлипывая. Плачут громко, не сдерживаясь. Плачут от того, что буквы не выходят. Плачут от линейки по столу. Плачут от того, что у соседки получилось лучше. Плачут просто потому, что здесь вообще принято плакать — это самый безопасный способ быть слабой.

А я не плачу.

Сижу ровно, кладу лист так, чтобы край был параллелен столу, беру перо и какое-то время просто смотрю на него. Не потому что боюсь. А потому что вспоминаю, как держала в руках стилус, клавиатуру, как печатала вслепую быстрее, чем кто-то здесь думает. И мне смешно. Горько и смешно.

Ну здравствуй, каменный век, — думаю я.

Беру перо и пишу.

Чисто. Ровно. Без клякс.

Чернила ложатся послушно, будто тоже чувствуют, кто здесь хозяин. Линии выходят аккуратными, буквы — правильными, почти красивыми. Я чувствую, как работает моторика, как тело постепенно принимает контроль. Рука помнит больше, чем это юное тело когда-либо знало.

На третьем занятии наставница впервые смотрит на меня не как на проблему, а как на угрозу. Её взгляд задерживается дольше положенного, губы сжимаются, а пальцы на мгновение замирают, словно она прикидывает, стоит ли меня хвалить или сразу придумывать наказание.

— Ты уже писала раньше?

Голос ровный. Слишком ровный.

— Очень давно, — отвечаю я и не отвожу взгляд.

Это правда.

В прошлой жизни.

Читать я учусь стремительно. Сначала по слогам, потом словами, потом предложениями. Я замечаю, как мозг подхватывает структуру языка, как тело узнаёт его на слух, а разум — собирает в систему. В какой-то момент я ловлю себя на том, что читаю бегло, почти автоматически, без усилий, пока остальные всё ещё спотыкаются на каждой строке.

Это приятно. И это опасно.

Потому что я чувствую на себе взгляды. Завистливые. Злые. Испуганные. Потому что в этом месте знание — путь наверх.

Я смотрю на плачущих девушек и думаю с холодным сарказмом: бедняжки, вам сказали, что красота — это всё, а теперь внезапно пришлось ещё и учиться . Неловко получилось.

Потому что знание — это власть.

За четыре месяца становлюсь тем, что здесь ненавидят больше всего.

Я становлюсь лучшей.

Не потому что «судьба». Не потому что «избранная». А потому что у меня есть мозг, привычка учиться и редкий талант злиться не истерично, а с пользой для дела.

Я зубрю всё. И делаю это методично, хладнокровно и с внутренним злорадством человека, который понимает: остальные даже не догадываются, во что ввязались.

Этикет здесь — не правила приличия, а полноценное боевое искусство. Поклоны — как удары: угол, глубина, пауза. Взгляды — как ловушки: чуть дольше — вызов, чуть ниже — покорность. Интонации — как яд: неверный оттенок, и ты уже виновата.

Я запоминаю всё. Когда нужно молчать. Когда можно говорить. Когда стоит улыбнуться. Когда лучше смотреть в пол и мысленно представлять, как этот пол однажды рухнет.

Я учусь ходить так, чтобы не быть ни слишком заметной, ни слишком незаметной. Ровно посередине — там, где глаз скользит, но память цепляется. Учусь стоять неподвижно дольше остальных. Учусь не моргать, когда на меня кричат. Учусь выглядеть спокойной, даже когда внутри хочется кого-нибудь укусить.

Я изучаю ткани, цвета, символы — с той же внимательностью, с какой раньше разбирала сложные схемы и системы. Что считается благородным. Что — вульгарным. Что — смертельно опасным.

Опасным здесь считается красный. Слишком живой. Слишком честный. Слишком похожий на кровь.

Белый — сила. Белый — чистота. Белый — идеальная маска. Белый — кровь, спрятанная под мрамором и лицемерием.

Я учусь носить белое так, будто оно принадлежит мне. Не как подчинённая. Не как украшение. А как человек, который однажды может испачкать его так, что отстирать уже не получится.

Я становлюсь лучше всех в письме — потому что умею думать быстрее, чем они успевают бояться. Лучше всех в чтении — потому что вижу структуру, а не просто буквы. Лучше всех в танцах — потому что понимаю ритм как систему, а не как милую традицию. Лучше всех в одежде — потому что знаю, где проходит грань между «красиво» и «опасно».

И хуже всех в покорности.

И это, как я подозреваю, им нравится меньше всего.

Те девки никуда не делись. Они просто стали умнее.

Если раньше это были прямые взгляды исподлобья и плохо скрываемая ненависть, то теперь — тонкая, почти изящная работа. Настоящее искусство мелкого зла. Испорченные платья, которые внезапно оказываются надрезанными ровно там, где заметнее всего. Мокрые туфли за минуту до выхода, когда переобуваться уже нельзя. Грязные ткани, будто случайно задетые локтем.

И, конечно, разговоры.

Они вьются вокруг, липнут к ушам, догоняют в коридорах, шуршат за спиной, когда я прохожу мимо.

— Она урод.

— Она ненормальная.

— Она думает, что умная.

Интонации разные. Иногда презрительные. Иногда почти жалостливые. Иногда такие, будто они сами не верят в то, что говорят, но очень надеются, что я поверю.

Последнее, конечно, ранит сильнее всего. Я чувствую, как в груди сжимается что-то горячее и тяжёлое. Как хочется развернуться, сказать что-нибудь резкое, умное, убийственно точное. Как пальцы сами собой сжимаются.

Но я не делаю этого.

Я делаю вид, что не слышу. Прохожу мимо. Поднимаю подбородок. Выпрямляю спину.

Потому что я знаю: любое слово — это подарок. Любая реакция — победа для них.

Но слышу. Каждое слово. Каждый смешок. Каждый взгляд.

И аккуратно складываю всё это внутрь.

Как патроны.

С ощущением, что однажды они обязательно пригодятся. И я расстреляю всех их, как из пушки.

Потому что в этом дворце красота — валюта.

А мозги — оружие.

И моё уже заряжено.