Я целую его первой.

Но он вздрагивает и почти сразу отстраняется, словно обжёгся. Его взгляд — острый, растерянный, до боли честный.

— Эллария… — голос срывается. — Ты… ты фаворитка моего брата. Ты принадлежишь другому.

Эти слова давят, как камень на грудь. Я делаю шаг вперёд и, не давая времени на новые сомнения, говорю прямо в его губы:

— Сегодня — нет. Сегодня всё кончилось, так и не начавшись. Сегодня я принадлежу тебе.

Принц замирает. Секунда — и напряжение в нём ломается. Облегчение накрывает его волной, такой явной, что он закрывает глаза, будто благодарит ночь за отсрочку от боли. Его ладони снова находят мою талию — уже увереннее, теплее.

Мы прижимаемся лбами. Я ощущаю тепло его кожи, слышу, как он шепчет моё имя, будто проверяет, настоящее ли оно.

— Ты прекрасна, — говорит он так тихо, что слова растворяются в дыхании.

Я улыбаюсь в темноте.

— Знаю, — отвечаю и сама удивляюсь, как легко это выходит.

Он смеётся беззвучно, коротко, и снова тянется ко мне. Его дыхание рядом, ладони — на спине, в этом прикосновении больше сдержанной страсти, чем в любом порыве. Мы движемся ближе, и каменные крылья над нами будто склоняются ниже, скрывая от мира. Я чувствую его желание — не напором, а плотным, горячим присутствием, от которого становится страшно и хорошо одновременно. На миг мелькает мысль: а если это — лишь один раз? Если завтра всё исчезнет? Я гашу её. Пусть будет так. Сегодня — достаточно.

Эта мысль едва успевает оформиться, как его руки поднимаются выше, обхватывают меня крепче, почти отчаянно, будто он боится, что я исчезну, если ослабит хватку хоть на миг. Его плечи дрожат — не от холода, от усилия удержаться на грани. Я чувствую это всем телом и вдруг понимаю: боль в нём не меньше моей.

— Ты не представляешь, — шепчет он, прижимаясь лбом к моему виску. — Как долго я держался.

Смеюсь коротко и нервно — смех вырывается сам, как защитная реакция организма, — и тут же кусаю себя за губу, потому что смех здесь звучит почти кощунственно.

— Представляю, — отвечаю честно. — Я тоже держалась.

Принц улыбается краешком губ, но в этой улыбке нет лёгкости. Она натянута, как струна. Его дыхание скользит по моей шее — не касаясь, но обжигая. От этого невыносимо: ожидание становится отдельным чувством, почти болью, сладкой и острой, как если бы сердце вдруг решило биться не в груди, а прямо под кожей.

— Скажи, — просит он, и голос звучит так, будто просьба стоит ему слишком дорого. — Скажи, что ты здесь. Со мной.

Я не отвечаю словами. Просто кладу ладонь ему на грудь, ощущая, как под пальцами рвётся и спотыкается его ритм. Этот стук — живой, беспокойный — вдруг оказывается самым убедительным доказательством реальности происходящего. Никакие короны, баллы, фаворитство не выдерживают сравнения с этим простым фактом: ему больно, и он рядом.

Элиар закрывает глаза. Его лицо на мгновение искажается — так выглядит человек, который позволил себе почувствовать слишком много сразу.

— Я думал, — говорит он глухо, — что если отступлю, то ты будешь счастлива.

— А я думала, — отвечаю так же тихо, — что если выберу другого, то поступлю правильно.

Мы смеёмся одновременно — и этот смех ломается почти сразу, превращаясь в выдох. Его ладонь поднимается к моему затылку, зарывается в волосы, удерживает — не властно, а умоляюще. Я тянусь к нему снова, и на этот раз он не отстраняется. Наши губы встречаются медленно, будто мы даём друг другу последнюю возможность передумать. Никто не пользуется ею.

Он прижимает меня к холодному камню, и этот контраст — ледяная поверхность и горячие руки — сводит с ума сильнее любых обещаний.

Где-то за спиной крылья статуи отбрасывают тень, похожую на защитный купол. Мир снаружи продолжает жить: музыка, голоса, танец. Но здесь — только мы. И напряжение между нами такое плотное, что кажется, его можно разрезать ножом.

Понимаю, что назад дороги нет. И странным образом это знание не пугает. Оно приносит облегчение.

Его губы не просто находят мои — они врезаются в них. Это не поцелуй, это столкновение двух стихий, которые слишком долго удерживали в разных комнатах. Горячие, требовательные, почти грубые. Элиар спешит, его руки лихорадочно скользят по моей талии, стискивают так, что, наверное, останутся синяки. Но мне плевать.

Он боится, что я растворюсь, исчезну, как морок, стоит ему разжать объятия. Да и сдерживаться он явно больше не в силах. Как и я.

Терпеть это притяжение становится физически больно. Внизу живота тянет так сладко и мучительно, что хочется скулить. Я отвечаю на поцелуй с той же яростью, вплетая пальцы в его волосы, притягивая ближе. Мне мало. Мне нужен он весь. Без остатка. Здесь, сейчас, немедленно.

Мы дышим тяжело, рвано, глотая воздух вперемешку со стонами, которые приходится давить в горле. Границ больше нет. Все этикеты, реверансы, маски — всё стерлось в порошок. Остался только голод.

Его ладонь, широкая и горячая, накрывает мою грудь сквозь плотную ткань платья. Большой палец жестко проводит по вершине, и меня прошибает током. Мир сужается до этой единственной точки — болезненной, пульсирующей. Я выгибаюсь дугой, сама толкаю грудь ему в ладонь, требуя большего.

— Черт... эти пуговицы... — шиплю, заводя руки за спину. Пальцы путаются в мелких застежках, ткань не поддается. Рву их, не жалея дорогого наряда. Слышится треск ткани, и лиф ослабевает.

— Ты уверена? — шепчет он мне в губы, его дыхание опаляет влажную кожу. Глаза горят лихорадочным блеском.

— Да, Элиар. К черту всё! Я уверена.

Его пальцы касаются наконец обнаженной кожи, и я вздрагиваю всем телом. Он сминает грудь, ласкает жадно, но при этом с какой-то благоговейной нежностью. Играет с затвердевшим соском, оттягивает его губами, и внутри всё скручивается в тугой, вибрирующий узел. Я понимаю — ждать больше нельзя. Ни секунды. Иначе я просто взорвусь.

Вжимаюсь спиной в холодный гранит статуи — резкий контраст с его жаром отрезвляет лишь на секунду. Цепляюсь за мощные плечи принца, подтягиваюсь, обвивая его талию ногами. Тяжелый шелк и бархат платья задираются, сбиваясь комком между нашими телами.

— Безумная женщина... — выдыхает он мне в ухо, кусая мочку. В голосе — восхищение пополам с одержимостью.

— Достойна тебя? — выдыхаю я, дразняще прикусывая его нижнюю губу до крови.

— На меньшее я и не согласен, — рычит он, вжимая меня в камень так, что я чувствую каждую мышцу его тела.

Целую его с таким жаром, что кажется — мы вспыхнем сейчас, как сухая солома, и от этого проклятого дворца останется только пепел. Где-то там, всего в десятке метров, играет веселая музыка, слышен смех, звон бокалов. Я вздрагиваю от этого сюрреализма.