Глаза закрываются сами.

Вот так...

Когда меня поднимают из ванны, делают это аккуратно, без спешки. Обтирают мягкими полотнами — не вытирают, а именно обнимают тканью. Кожу тут же снова мажут маслами, тёплыми, ароматными, так что она начинает буквально светиться.

Меня укутывают в шёлковый халат. Он скользит по коже, прохладный сначала, потом согревается и становится продолжением тела. Пальцы рук снова покрывают маслом — каждый, медленно, тщательно, словно это отдельный ритуал.

Красота.

Абсолютная.

Та самая, про которую обычно говорят «словами не описать», а я сейчас как раз пытаюсь.

Лианна куда‑то исчезает.

Я даже не успеваю задуматься, зачем, как она возвращается с маленьким платочком. Точнее — мешочком. Небольшим, аккуратным, но явно не пустым.

Она разворачивает ткань.

И я замираю.

Внутри — волосы.

Длинные.

Очень длинные.

Даже слишком.

Золотистые, мягкие, идеально подходящие мне по тону.

— Ваааау, — вырывается у меня совершенно неаристократично.

Лианна улыбается.

Она делает причёску быстро и ловко. Мои короткие, упрямые пряди укладывает, фиксирует, и потом пристёгивает накладку. Лёгкое движение — щёлк.

И всё.

Я осторожно двигаю головой.

Удобно.

Не тянет.

Не давит.

Даже обидно, что раньше не догадались.

Дальше — платья.

Их много. Слишком много. Любое из них могло бы стать причиной зависти и международного конфликта.

Я смотрю, перебираю ткани, цвета, оттенки — и почти сразу понимаю.

— Изумрудное.

Лианна кивает.

Платье ложится идеально. Цвет подчёркивает мои новые глаза — морская волна, глубокая, холодная и красивая. Я смотрю в зеркало и ловлю себя на том, что улыбаюсь уже без сарказма.

Финальные штрихи: духи — тонкие, не кричащие, туфли — удобные настолько, что это пможно назвать незаконным.

Лианна поправляет последнюю складку и говорит ровно, деловым тоном:

— Госпожа, принцы не будут с вами общаться.

Я поднимаю бровь.

— Они пройдут за ширмой, — продолжает она, — и будут наблюдать. Как вы едите. Как держитесь. Как разговариваете.

Она делает паузу.

— Только потом они выйдут и пройдут мимо.

Молчу.

— Избранной десятке это знать не положено, — добавляет Лианна.

Поворачиваю голову.

— Но я знаю, — замечаю спокойно.

Лианна смотрит прямо.

— Потому что теперь я ваши уши и глаза, госпожа.

Я внимательно смотрю на неё.

Долго.

Без улыбки.

— Главное — верность, Лианна, — говорю тихо. — Будь мне верна до конца.

Она кивает сразу.

— Конечно, госпожа.

Игра становится ещё интереснее.

***

Нас ведут в зал.

Своды уходят вверх, теряясь в полумраке, и от этого зал кажется бесконечным. Колонны стоят, как застывшие великаны, каждая толщиной с чью‑то жизнь, прожитую неправильно и без права на пересдачу. Свет сотен свечей не просто освещает пространство — он течёт по камню, переливается, скользит, будто кто‑то разлил расплавленное золото по стенам и полу и теперь любуется результатом.

Музыка льётся мягко и вязко, проникает под кожу, в мысли, в дыхание. Она не мешает думать — наоборот, убаюкивает бдительность, нашёптывает, что всё под контролем, что ничего страшного не случится. Самая опасная музыка из всех возможных.

Десятка избранных.

Иду среди них и на секунду ловлю себя на том, что забываю, как правильно дышать. Не от страха — от красоты.

Девушки действительно красивы. Все.

Каждая — как отдельный жанр искусства. Одна кажется фарфоровой, хрупкой, рядом с ней хочется двигаться медленно и осторожно, чтобы не разбить. Другая — тёмная и хищная, будто ночь в бархате, опасная даже в неподвижности. Третья — холодная, отточенная, как клинок: смотришь и заранее чувствуешь порез. Четвёртая — живая, смеющаяся глазами, словно праздник поселился у неё внутри.

Я рассматриваю их не с завистью — с профессиональным интересом. Как экспонаты. Как соперниц.

И вдруг меня настигает простая, почти обидная мысль.

Моё новое тело — тоже красивое.

Каждый раз это слегка выбивает почву из‑под ног. Настоящая я… если быть честной, без кокетства и жалости к себе, — шесть из десяти. Нормальная. Симпатичная. Особенно в удачные дни.

А это тело — восемь из десяти.

Без шуток.

Я ловлю своё отражение в полированном камне пола — мельком, украдкой — и мысленно киваю: спасибо, подсознание. Редко, но метко. Хоть тут без экономии.

И тут я вижу её.

Иару.

Внутри поднимается волна — не эмоция, а настоящая стихия. Сначала холодеют пальцы, потом сжимаются зубы, и где‑то глубоко появляется желание ломать.

Она идёт в стально‑синем платье, которое переливается, как зеркало, отражая свет свечей. Ткань будто живая — ловит каждый луч и возвращает его обратно, усиленным. Чёрные волосы до пояса свисают идеальными локонами, словно их расчёсывал сам бог эстетики, у которого никогда не дрожит рука.

Синие глаза горят. Не метафорически — буквально. Как два камня.

Она слишком хороша. Даже для моей фантазии.

Музыка становится чуть громче, словно подстраивается под происходящее.

Мы рассаживаемся.

Стулья стоят на одинаковом расстоянии, выверенные до последнего сантиметра, как фигуры на шахматной доске. Девушки начинают стрелять глазами в стороны — быстро, осторожно, с надеждой. Будто сейчас за колонной внезапно появится принц и падёт к их ногам вместе с будущей короной.