— Ну что ж, — говорю тихо. — Пора выбирать мужскую задницу, на которой я заеду на трон.

***

Утро начинается с тишины.

Такой, от которой сначала хочется насторожиться, а потом — улыбнуться. Ни шорохов, ни шагов, ни истеричных вздохов. Идеальная, густая, благословенная тишина.

Я выспалась. По‑настоящему. Не провалилась в беспокойную полудрёму, не считала трещины на потолке и не репетировала в голове возможные сценарии катастроф.

Мне хорошо.

Подозрительно хорошо.

Тело расслаблено так, будто кто‑то аккуратно выкрутил из меня все лишние страхи. Мышцы не ноют, в висках не пульсирует тревога, дыхание ровное и глубокое. Лежу на спине, смотрю в высокий потолок и лениво моргаю, прислушиваясь к себе.

Простыни мягкие, свежие, пахнут чем‑то нейтральным. Воздух тёплый, но не душный, словно кто‑то специально выверил идеальную температуру для человеческого счастья. Никаких голосов. Никаких оценочных взглядов. Никакого «держи лицо, девочка, ты на суде».

Если это кома — то я официально за такой формат. Можно даже продлить подписку.

Я только успеваю потянуться, вытягивая руки над головой, с наслаждением чувствуя, как хрустит позвоночник, как дверь тихо скрипит.

В проёме появляется девушка.

Она не врывается и не топчется на пороге — входит ровно, аккуратно, будто боится потревожить мой комфорт.

— Светлого утра, милая госпожа, — говорит она мягко, чуть склонив голову, будто пробует это обращение на вкус.

Милая.

Госпожа.

Улыбка сама расползается по лицу — тёплая, довольная, почти хищная. Где‑то внутри что‑то довольно урчит.

Вот. Наконец‑то. Дождалась.

Сколько лет в прошлой жизни мне нужно было для этого обращения? Полжизни? Две ипотеки? Три повышения и один хронический стресс? И всё равно находился кто‑нибудь из отдела маркетинга, кто называл меня «старой девой» с таким сочувственным видом, будто предлагал милостыню.

Надо будет в следующий раз передать моему подсознанию просьбу: перенести сюда и его. Чисто для баланса кармы. Недоработка, считаю.

Девушка тем временем входит полностью, и я наконец могу её рассмотреть.

Светлые волосы убраны аккуратно, ни одной лишней пряди. Платье простое, но чистое и опрятное, движения собранные, экономные. Она из тех, кто не суетится, но всё успевает.

И самое главное — она тащит с собой целое состояние.

Коробки.

Тряпочки.

Стеклянные баночки.

Флаконы.

Ещё баночки.

Ещё флаконы.

Кажется, если потрясти её, оттуда ещё что‑нибудь выпадет.

Она аккуратно ставит всё это на столик у окна, раскладывает по порядку, выстраивает целую алхимическую лабораторию. Баночки в ряд, флаконы по росту, крышечки повернуты в одну сторону. Перфекционизм я уважаю.

Приподнимаюсь на локтях и наблюдаю за этим действом, не скрывая любопытства.

— Это что, — уточняю я, прищурившись, — попытка меня отравить?

Лианна чуть вздрагивает, будто не ожидала юмора, потом осторожно улыбается.

— Это уход за лицом, госпожа, — отвечает она с серьёзностью человека, который искренне верит в своё дело. — Сегодня вечером вы должны выглядеть идеально.

Медленно перевожу взгляд на баночки. Потом на неё. Потом снова на баночки.

— Ой, — говорю честно. — Не получится.

Она замирает так резко, будто я выдернула у неё ковёр из‑под ног.

— Почему? — искренне удивляется Лианна, и в этом вопросе столько неподдельного ужаса, будто я только что сообщила, что солнце отменяется, а мир закрывается на ремонт.

Я молча перевожу взгляд.

На зеркало.

Точнее — на отражение.

Пшеничные волосы. Светлые, пушистые, живущие собственной жизнью. Вьющиеся, упрямые. Остриженные неровно, с характером и претензией на свободу самовыражения. Они, конечно, отрасли, но всё ещё торчат в разные стороны, как если бы каждую ночь устраивали тайный заговор против любых правил приличия.

Я возвращаю взгляд к служанке.

Лианна тоже смотрит.

— А… — говорит она наконец, очень аккуратно.

И тут у неё меняется лицо.

— Я могу принести вам накладку на волосы, госпожа, — осторожно предлагает она. — Очень хорошую. Почти не отличить от настоящих.

Моргаю.

Медленно.

— О‑о‑о, — тяну я. — А раньше сказать нельзя было?

Лианна смущённо улыбается и чуть пожимает плечами.

— Я не знала, что вы…

— Что я не из тех, кто родился с идеальной генетикой и благословением богов? — подсказываю любезно. — Да, понимаю. Это действительно не сразу бросается в глаза.

Сажусь, откидываю одеяло и опускаю ноги на пол. Камень под ступнями прохладный, бодрящий. Я чувствую себя удивительно живой.

— Ладно, — говорю я, кивая на столик и весь этот блестящий арсенал. — Показывай, что у тебя тут.

Лианна заметно оживляется, словно я только что дала ей официальное разрешение творить.

Лежу.

А знаете где лежу?

Ни за что не угадаете. Даже не пытайтесь. Вот правда — не тратьте силы.

В золотой ванне.

Да. В буквальном смысле. Не «цвет золота», не «почти как», не «стилизованной». Ванне. Золотой. Огромной. Тёплой. Настолько красивой, что моё внутреннее чувство реальности сначала делает шаг назад, а потом решает: ладно, поехали!

Вода густая от масел. Пена мягкая, воздушная, пахнет травами и чем‑то сладким. Тепло обнимает тело, и я медленно выдыхаю — глубоко, с удовольствием, позволяя себе расползтись по краям этой божественной конструкции. Если это не награда за все мои прошлые страдания — то я не знаю, что вообще в этом мире считается справедливостью.

Мне массируют голову.

Две тёплые, уверенные ладони работают медленно и профессионально. Пальцы скользят по коже, втирают в волосы масло, и я почти физически чувствую, как напряжение утекает куда‑то вниз, в воду, растворяется в пене и травах.