— Добро, Фёдор Иваныч, — кивнул мастеровой. — Так может я сейчас и отправлюсь, чего время-то тянуть?

Марков критически посмотрел на мастерового:

— На ночь глядя? А не уснёшь на коне-то?

— Да ты чего, Фёдор Иваныч, мы ж к ночам бессонным привычные! — даже с лёгкой обидой в голосе ответил мастеровой.

— Ну смотри… — Марков подал письмо. — Иди тогда в контору за конём, да перед отправкой ко мне зайди, наставления на дорогу дам тебе.

Мастеровой взял письмо и вышел, но буквально через полчаса вернулся:

— Фёдор Иваныч, слава богу, не успели мы письмо-то отправить. Из Барнаульского завода подводы идут. Все гружённые мешками и бочками. Точно говорю, что это продуктовку привезли.

— О как! — только и сказал Марков, встал и вышел на двор рудничных бараков.

А издалека было слышно, что на руднике уже раздаётся скрип колёс и крики подводных возничих. В вечерней полумгле по раскисшей дороге медленно тянулись подводы, запряжённые крепкими лошадьми. На возах действительно были мешки с мукой, бочки с солёной рыбой и солониной, корзины с сушёными овощами и крупами. Возницы, закутанные в тулупы, улыбались:

— Ну чего, Фёдор Иваныч, не ждали нас, да⁈ А мы вот тут как тут! — весело закричал головной возница, увидев Маркова. — Это от Ивана Ивановича Ползунова. Он, вот сразу после того, как арестованных чиновников допросили, так вот сразу и распорядился через барнаульских купцов всё закупить.

Из бараков выходили рабочие и мастеровые, начинали оживлённо переговариваться. Кто-то крестился, кто-то хлопал возниц по плечу, и все повторяли имя Ползунова.

Марков выдохнул с облегчением. Он подошёл к головному вознице и спросил:

— Когда отправили?

— Да ещё позавчера рано утром. Как только товар подготовили, так Иван Иванович не стал ждать, сразу велел грузить и отправляться.

Марков кивнул. В его душе была смесь благодарности и гордости. Он повернулся к мастеровым и рабочим:

— А я что говорил, а⁈ — кивнул Марков на подводы. — Я ж говорил, что Иван Иванович нас в беде-то не оставит, а? Он ведь как знал прямо! Прямо вот загодя всё и прислал нам! — он широко показал рукой на подводы с продуктами.

Ночь опускалась над Змеевским рудником и лунный свет падал на крыши заводских бараков. В бараках пахло печёным хлебом — женщины из работниц при Змеевском заводе уже начали стряпать. За столами сидели усталые, но довольные мастеровые, ели горячую похлёбку и тихо переговаривались. За окном задувал холодный октябрьский ветер, но внутри бараков было тепло и иногда слышались обрывки разговоров за столом:

— Ну вот, а завтра снова будет работа так работа, да не на голодное пузо-то…

— А Ползунов-то и верно говорят, что о люде простом такую вот заботу-то оказывает…

— Так он же и сам из простых вышел, понимает суть-то…

— Так купцы-то тоже вроде как из простых, а вон как три шкуры с мужиков-то дерут…

— Так то купцы, они ж с деньгой лукавой дело имеют, вот в грех и впадают через одного… А Ползунов-то знает суть, он ведь, говорят, сам из мастеровых вышел, понимает мужика-то…

— Это да, оно же ведь на мужике-то всё и держится, вот Иван Иваныч и заботу проявляет где следует…

Марков вышел на крыльцо, закутался в тулуп и посмотрел на звёзды, пробивающиеся сквозь тучи. Где-то вдали, там, за холмами горел огнями его Барнаульский завод, но Фёдор Иванович чувствовал с ним тесную связь. Сейчас он вдруг подумал о том, что даже в самые трудные времена найдётся тот, кто протянет руку помощи, что трудные времена всегда такими вот людьми как Ползунов и побеждались. Марков понял, что это даёт ему силы идти дальше и даёт твёрдую веру в их общее дело. Он вдохнул полной грудью прохладный осенний воздух и развернувшись вошёл обратно в жилой барак, где уже укладывались спать накормленные рабочие.

«Эх, сапоги бы им ещё скорее выдать… Ну Иван Иванович-то вроде обещал…» — подумал Марков, переступая порог и закрывая за собой дверь.

Над Барнаульским горным заводом висел плотный сизый дым — топились печи, гудели молоты, лязгал металл. В цеху, где шла сборка деталей для парового двигателя, было жарко даже в этот промозглый осенний день: раскалённые горны бросали багровые отблески на стены, а воздух был пропитан запахом угля, раскалённого железа и машинного масла.

Иван Иванович Ползунов, окружённый мастеровыми, стоял у верстака. На нём был длинный суконный кафтан тёмно-зелёного цвета, подпоясанный кожаным ремнём с медными пряжками, на плечах — плотная шерстяная накидка от искр и окалины. Под кафтаном — льняная рубаха, уже потемневшая от пота и копоти. На руках — толстые кожаные рукавицы с подкладкой из войлока, а на ногах — высокие сапоги с подкованными гвоздями подошвами, чтобы не скользить на масляных пятнах.

Перед Ползуновым был развёрнут разложенный на широком столе чертёж парового двигателя. Линии, окружности, сечения… Всё выведено тушью, с точностью до линии. Иван Иванович указывал пальцем на фрагмент:

— Вот здесь, братцы, котёл надо клепать особо плотно. Чугун, это вам не медь, чугун — материал строптивый. Если чуть перекалишь — треснет, чуть недоглядишь — потечёт. Клепать будем в три ряда, да не спеша. Каждый шов — по совести, чтобы без изъяна был.

Мастеровые кивали. Среди них — молодые специалисты — кузнецы Степан и Яков, литейщик Прохор, слесарь Тихон. На них — грубые холщовые рубахи, кожаные фартуки, на головах — войлочные колпаки или шерстяные шапки. В руках — инструменты: тяжёлые молоты с дубовыми черенками, клещи с длинными ручками, зубила, напильники, штангенциркули кустарного изготовления.

Ползунов взял в руки заготовку коленчатого вала — пока ещё грубую, с неровными кромками. Провёл пальцем по поверхности, нахмурился:

— Тут надо подправить. Вал должен ходить плавно, без люфта. Если будет бить, то колёса рванут, как бешеные. Тихон, бери напильник, да не спеши. Шаг за шагом, как по нотам.

Тихон, сухощавый молодой мужчина с цепкими пальцами, молча взял инструмент. Его руки, покрытые шрамами и мозолями, двигались уверенно: сначала грубый срез, потом — тонкая подгонка. Остальные наблюдали, перешёптывались:

— Видали, как Иван Иванович всё вымеряет? Ни одной лишней линии.

— Да уж, не то что прежние мастера — те на глазок да на авось.

Ползунов, услышав эти разговоры, одёргивает молодых мастеров:

— Вы полегче, братцы, раньше и инструмента хорошего не было, вот и работали тем что было. Старых мастеров уважать надо, а ругать да критиковать любой дурак может. Только дурак тем и отличается, что лишь ругает, а сам ничего доброго сделать не может. Мне здесь такие дураки не нужны.

— Так, а разве не на глазок раньше делали? — оправдываясь сказал кто-то из мастеровых.

— На глазок, но зато ведь делали, верно?

— Это да…

— Ну вот то-то, — Иван Иванович опять внимательно посмотрел на чертёж.

В углу цеха гудел горн. Прохор, литейщик, уже ворочал длинными клещами раскалённую чугунную болванку. Лицо его раскраснелось, капли пота стекали по вискам, но он не отвлекался. Рядом лежала форма для отливки, обмазанная глиной и песком. Прохор аккуратно уложил металл, затем прикрыл крышкой и отступил:

— Теперь ждать. Час, не меньше. Чтоб всё равномерно прокалилось, — уверенно проговорил он вслух.

Ползунов подошёл, осмотрел форму и кивнул:

— Хорошо. А пока — займёмся клапанами. Степан, подай мне вон тот бронзовый пруток. Будем вытачивать золотники. Тут точность нужна, как в часах.

Он взял в руки резец, установил заготовку на токарный станок — простой, с ручным приводом — и начал вращать колесо. Металл засвистел, полетели искры. Движения Ползунова были уверенные, расчётливые. Мастеровые смотрели, затаив дыхание: для них это не просто работа — это магия, превращение грубого куска в механизм, который оживёт паром.

Солнце уже начало клониться к закату, бросая длинные тени сквозь зарешёченные окна цеха. Ползунов снял рукавицы, вытер лицо платком и подумал, что пора домой.