— Приюты есть, да мест в них едва хватает. Да и приюты сии, как вам хорошо известно, все от посёлка нашего заводского находятся в больших верстах, а немощные-то, они же у нас свои, местные. Вот, взгляните: это списки тех, кто нынче на паперти ютится или в отработки нанимается. Да уже и по болезни и немощам своим начинают скитаться по заводскому посёлку, по пивным избам валяются. Иные так вообще бывшие работники заводов, отдавшие силы производству, а теперь брошенные на произвол судьбы…

Пуртов скользнул взглядом по строкам, но тут же отвёл глаза:

— Тяжёлое чтиво. Но вы же понимаете, Модест Петрович, торговля — дело тонкое. Нынешний год не самый удачный: цены на медь падают, караваны задерживаются… Не могу я вот так, с ходу обещать пожертвования.

Иван Иванович Ползунов вступил в разговор:

— Прокофий Ильич, буду с вами откровенен, вы один из самых уважаемых людей в городе и, если вы подадите пример, другие купцы тоже не останутся в стороне. Мы уже собрали кое-какие средства, но их едва хватит на фундамент. А нужно ведь и кровлю крыть, и печи класть, и провиант закупать…

В окно донёсся звон колоколов Знаменской церкви — это был звон на чьё-то крещение. Пуртов задумчиво постучал пальцами по столешнице:

— Допустим, — наконец произнёс он. — Допустим, что я выделю полсотни рублей. Но это всё, что могу позволить себе нынче. Вы сами знаете, что я, вот с вами же кстати, и школу затеял, и для сего дела требуется вложения осуществить. Затраты, господа, уж больно значительные в этом году, а дохода пока мизер приходит. В общем, полсотни могу выдать, но не более.

Модест Петрович оживился:

— Полсотни, это уже хорошее начало!

— Но, быть может, вы поговорите с другими купцами? С Егоровым, например, или с Кузнецовыми? Они вас уважают, прислушаются… — Ползунов нахмурился, так как явно ожидал от Пуртова большей помощи.

Купец тоже нахмурился и покрутил ус:

— С Егоровым-то я в контрах после той истории с медными слитками… А Кузнецовы — народ скуповатый, даром копейку не отдадут.

— А вы побеседуйте, да ведь и тоже не на пустом месте-то… — Иван Иванович со значением посмотрел на Прокофия Ильича.

— Что вы хотите сказать, Иван Иванович, что значит не на пустом месте? — вопросительно посмотрел на Ползунова Пуртов.

— Ну как же, ведь скоро здесь поселение в городское будет переводиться, а для купеческого сословия, как вам известно, в сибирском городе требуется голова… Так что ваша помощь в собирании средств на богадельню может стать решающим аргументом.

— Но ведь дело не только в деньгах, — горячо воскликнул штабс-лекарь. — Дело в человеческом сострадании. Вы же отец семейства, у вас трое детей. Представьте, что кто-то из них останется без опоры…

Пуртов резко встал, прошёлся по лавке, заложив руки за спину. За окном солнце прогревало землю и были слышны птичьи голоса, а в лавке повисла тишина в ожидании его решения.

— Вы умеете убеждать, Иван Иванович, — наконец сказал он, оборачиваясь. — Ладно. Полсотни дам. И… и поговорю с купцами. Соберу их у себя в субботу, после обедни. Но предупреждаю, не обещаю, что все согласятся.

— Что ж, благодарю вас за понимание, — спокойно кивнул Ползунов Пуртову.

Купец слегка улыбнулся, впервые за весь разговор глядя на гостей с теплотой:

— Надежда — вещь хрупкая, но если её поддерживать, она может вырасти в нечто большее. Только не ждите от меня чудес. Я человек деловой, привык считать каждую копейку.

— И именно поэтому ваше участие так ценно, — кивнул Иван Иванович. — Люди видят, что если Пуртов вкладывается, значит, дело стоящее, а иного нам и не надобно сейчас.

Они договорились встретиться через три дня, чтобы обсудить первые шаги. Когда гости ушли, Прокофий Ильич ещё долго сидел у окна, наблюдая, как Барнаульский посёлок готовится к празднику Пасхи. В голове его уже складывался план: как подать идею купцам, на какие струны их душ нажать, чтобы и они не остались в стороне.

В субботу, после церковной службы, в гостиной дома Пуртова собрались семеро купцов. Атмосфера была напряжённой, ведь все понимали, что речь пойдёт о деньгах, а делиться ими никто не любил.

— Братья-купцы! — начал Прокофий Ильич, стоя у окна со стаканчиком пряной настойки. — Знаю, что каждый из вас заботится о благе нашего заводского посёлка не меньше моего, но есть дело, которое требует нашего общего участия.

Он рассказал о замысле построить богадельню, о нуждах обездоленных, о том, как важно не оставлять людей на произвол судьбы и о том, что если сейчас не решить проблему бродяг и больных, то скоро начнётся какая-нибудь чумная зараза и торговля потеряет всякий смысл. Говорил он не пышно, без риторических излишеств, но каждое его слово звучало весомо.

— Я сам выделяю полсотни рублей, — заключил он. — И прошу вас последовать моему примеру. Даже десять рублей от каждого — это уже семьдесят рублей, а если каждый даст по двадцать…

Купцы переглядывались, перешёптывались. Первым отозвался купец Егоров, с которым Пуртов недавно враждовал:

— Ты всегда умел говорить, Прокофий Ильич, но я поучаствую не ради твоего говорения, а ради богоугодного милосердия, — он с достоинством посмотрел на других купцов. — Ладно, дам шестьдесят рублей, но только потому, что дело богоугодное.

Кузнецовы, поначалу хмурившиеся, после долгих уговоров согласились дать по тридцать. Остальные тоже понемногу сдавались: кто-то давал двадцать, кто-то десять, но в итоге набралось свыше двух сотен рублей.

— Вот это по-нашему! — воскликнул Пуртов, довольный результатом. — Теперь дело пойдёт. Иван Иванович Ползунов уже присмотрел место под строительство, а я знаю каменщиков, которые сделают работу на совесть.

Когда гости разошлись, Прокофий Ильич долго стоял у окна, наблюдая, как они рассаживаются по коляскам. В душе его царило непривычное спокойствие. Он вдруг осознал, что, возможно, это самое важное дело, которым он занимался за все последние годы торговли.

Над широкой, ещё по-весеннему бурной Обью стоит гул стройки — здесь возводят богадельню.

Утро выдалось ясное, с лёгким морозцем, который ещё цепляется за землю по утрам, но уже не держит её всерьёз. Солнце, поднявшись над сосновыми гривами на том берегу, заливает всё вокруг золотистым светом. В воздухе пахнет талой водой, древесной корой и кирпичной пылью. Где-то вдали, у заводских цехов, размеренно стучит молот — там идёт обычная работа, а здесь, на окраине посёлка, кипит иное дело: милосердное, общественное, затеянное на купеческие пожертвования.

Площадка для строительства выбрана удачно — на невысоком холме, откуда открывается вид на реку и лесные дали. Уже выведены стены из красного кирпича, сложенные ровно, с чёткими углами. Они выглядят основательными, почти торжественными, будто заявляют: это здание призвано стоять долго, служить людям, укрывать тех, кому некуда идти. Сейчас наверху суетятся рабочие: поднимают брёвна, подгоняют их, готовят каркас будущей крыши.

У подножия строящегося здания стоит Иван Иванович Ползунов — начальник Барнаульского горного завода, человек, взявший на себя руководство стройкой. Он в простом кафтане, без излишних украшений, но в осанке — уверенность, в глазах — пристальный расчёт. Ползунов наблюдает, как поднимают очередное бревно, слегка прищуривается, потом делает шаг вперёд и поднимает руку.

— Стой! — его голос, негромкий, но твёрдый, мгновенно останавливает суету. — Перепроверьте скобы. Не ровно идут.

Двое рабочих, один в засаленном армяке, другой в кожаной безрукавке, кивают и спешат исполнить указание. Ползунов не кричит, не бранится, но каждое его слово весит столько, что его слушают безоговорочно. Он знает толк в конструкции, в том, как должно держаться здание, чтобы не рухнуло от первого же ветра.

Вокруг — людская суета. Приписные крестьяне и горнозаводские рабочие трудятся слаженно, хоть и не без усталости. Кто-то подвозит кирпичи на телеге, кто-то месит глину для раствора, кто-то орудует топором, подгоняя древесину. На земле разбросаны инструменты: молотки, уровни, верёвки, корзины с известью. В стороне дымится костёр, у которого греются несколько человек, дожидаясь своей очереди.