Рочевский держал пистоль, Шнайдер — нож. Они переводили взгляд с предметов на меня, с меня — на атамана, потом снова на стол. Лица у них были как у ребенка, которому обещали конфету в рот положить, а сунули ложку горчицы.

— Но позвольте… — Шнайдер сглотнул. — Молодой человек, а как же шашка?

Я сделал удивленные глаза. Честные-пречестные.

— Так, Владимир Арнольдович, ни про какую шашку я вам и не говорил, — спокойно ответил я. — Вы про вещи старинные спрашивали. Ну и вот — все, что мы в том схроне нашли, здесь. Мы его обыскали, хорошо обыскали. Но шашки там, право дело, не было.

Я выдержал паузу, будто вспоминая.

— Хотя…

На лицах обоих дворян вспыхнула надежда.

— Было еще кое-что, — продолжил я. — Икона была с Георгием Победоносцем. Сейчас она в нашей станичной церкви. Ее батюшка в хороший оклад поставил, как положено. Еще — записка в шкатулке и книга.

Я повернул голову к Строеву:

— Гаврила Трофимович, вы же отправили книгу в Ставрополь?

— Да-да, — закивал атаман, уже понимая мою игру. — Отправил, в Ставрополь. Сразу отправил, с оказией.

После этих слов на лицах дворян мелькнули эмоции — то ли досада, то ли раздражение, то ли злость. Но приятными они точно не были.

А вот Строев, похоже, сдерживал смех. Я видел, как уголок губ у него дернулся. Он даже чуть в сторону окна повернулся.

Я, не сбавляя темпа, продолжал:

— Понимаете, господа, — сказал я, — если вы именно про тот старый схрон с сундуком… ну да, там были: монеты, пистоль, нож, икона, записка на пергаменте, книга в кожаном переплете. Книга, правда, вся ссохлась, застежка прикипела. Мы ее едва открыли, чтобы не повредить. Но Гаврила Трофимович рассудил, что лучше в штаб отправить, чтобы значит люди грамотные разобрались, как с такой стариной быть.

— Молодой человек, — Рочевский посмотрел на меня уже без прежней любезности. — Вы уверены, что ничего больше… не попадалось? Предметы с клеймом нас интересуют. Может быть, птицы или звери какие.

Я пожал плечами:

— Уверен. В том схроне предметов с таким клеймом не было. Я бы точно запомнил. Ну и атаман тоже.

В кабинете повисла пауза. Строев все понял сразу. Он видел, что я не вру. Но еще он понял, к чему прикован интерес господ, и что я своими выкрутасами этот интерес старательно в сторону отвожу.

Рочевский постоял, глядя на стол, потом вдруг поднял глаза на меня:

— Молодой человек, — произнес он уже достаточно жестко. — А могу я взглянуть на ваш кинжал?

Я даже не моргнул.

— Иннокентий Максимович, — спокойно сказал я, — у казаков не принято свое оружие в руки посторонним передавать. Могу показать, что вас интересует.

Он на миг поморщился.

— Будь любезен, — с раздражением выдавил он.

Я вытащил кинжал из ножен. Сталь блеснула в свете лампы.

Рочевский наклонился, осмотрел клинок, коснулся пальцами лезвия. Глазами он явно искал клеймо. Но безрезультатно.

— А где клеймо⁈ — вырвалось у него.

Я чуть приподнял бровь:

— Не знаю. Он мне не говорил.

— Кто не говорил? — тут же спросил он, резко подняв голову.

— Ну… горец, с которого я его снял, — спокойно ответил я. — Трофей это, Иннокентий Максимович. Да и не знаю… мы с ним не гутарили. Может, он и по-русски не умел. Я его быстро убил, — улыбнулся я.

Шнайдер при этих словах чуть вздрогнул. Строев опять кашлянул в кулак.

А Рочевский, видно, решил меня все-таки дожать:

— Нам говорили, — пошел он ва-банк, — что у вас, Григорий, имеется шашка с клеймом сокола!

Я медленно убрал кинжал обратно в ножны, до щелчка.

— Позвольте осведомиться, Иннокентий Максимович, — ровно сказал я, — кто же вам такое сказать-то мог?

Он на миг замялся, дернул губой:

— Кому надо — тот и мог, — фыркнул он, явно не собираясь отвечать.

— Понятно, — кивнул я, будто и не ожидал другого.

Я перевел взгляд на атамана.

— Допустим, — продолжил я все тем же голосом, — есть у меня шашка родовая. От деда досталась. И клеймо там имеется. Вот только к истории Кавказа она отношения не имеет — это история моего рода. И никому постороннему эту шашку даже глядеть не дозволено. Если кто-то ее видел, то только по большой случайности.

Рочевский сжал трость так, что костяшки побелели.

— Вы отказываетесь содействовать науке? — холодно спросил он.

— Я не отказываюсь, — спокойно ответил я. — Я вам уже все показал, что нашли в схроне. Икона — в церкви. Книга — в Ставрополе. Пистоль, нож, монеты — вот они. Это и есть настоящая история, изучайте, господа.

Я чуть наклонил голову:

— А вот шашку мою родовую — увольте. Забрать ее, да и даже поглядеть не выйдет.

Шнайдер заговорил мягко, даже ладони чуть приподнял, будто успокаивая:

— Поймите, Григорий… забирать ее никто не собирается. Нам нужно лишь посмотреть. Изучить клеймо, форму, работу мастера. Исключительно для науки, для описания.

Я чуть усмехнулся:

— Увольте, Владимир Арнольдович, — ровно ответил я. — Никак нельзя. И Гаврила Трофимович в том подтвердит мои слова.

Оба разом обернулись к атаману.

Строев сидел спокойно, посерьезнев лицом. Паузы он выдерживал специально — чтобы господа прочувствовали, кто здесь хозяин.

— Подтверждаю, — сказал он наконец. — Родовым оружием вправе сами казаки распоряжаться. И ежели у Прохоровых так заведено, то их право — решать, как поступить. Скажу лишь, что большинство казаков из старых родов свое оружие, от дедов доставшееся, в руки посторонних ни в жизнь не отдадут.

Рочевский подался вперед:

— Но у нас… — начал он, и голос уже дрожал от раздражения, — у нас есть рекомендательное письмо и поручение. Мы действуем в интересах…

— В интересах кого угодно вы можете действовать, Иннокентий Максимович, — отрезал атаман. — Повторюсь: шашка та родовая, и решение здесь принимает хозяин ее. И ничей приказ на то повлиять не может.

Он слегка привстал, положил ладони на столешницу, чтобы стало ясно — разговор окончен.

— И права у вас нет, господа, сего требовать, — спокойно продолжил Строев. — Даже с рекомендацией от начальника штаба Терского войска.

Я видел, как Рочевский наливается краской. Не привык он, чтобы с ним так разговаривали.

— Вы понимаете, атаман, — процедил он, — что вы здесь творите?

Строев даже бровью не повел.

— Я все понимаю, господин Рочевский, — спокойно ответил он.

Шнайдер нервно кашлянул, глянул на Рочевского, будто прося угомониться. Но Иннокентия Максимовича уже было не остановить.

— Хорошо, — сказал он, сжимая трость. — Мы уйдем, но дело так просто не оставим. И вам на вид поставят ваши выходки!

Он повернулся ко мне и улыбнулся — на этот раз откровенно со злостью:

— А ты, Григорий, подумай хорошенько. Тебе еще расти и служить предстоит.

Отвечать я не стал, даже не моргнул. Пусть думает, что напугал, и катится отсюда с этой мыслью.

Строев сделал шаг к двери и коротко кивнул:

— Проводить вас, господа?

Гости поднялись. Шнайдер еще пытался держать лицо, кивал, бормотал что-то про «сожалеем» и «будем ходатайствовать и наказному атаману Папандопуло». Рочевский молчал, только нервно отстукивал по носку сапога тростью.

Когда дверь за ними закрылась, атаман выдохнул и посмотрел на меня.

— Иди домой, Гриша, — сказал он. — И будь на чеку. Эти так просто не остановятся. Сегодня уж времени нет, но ты мне все расскажешь, чего я не ведаю про интерес господ к шашке твоей, — он снова сел за стол.

— Понял, Гаврила Трофимович. Расскажу, что сам знаю.

— Ворота на ночь закройте сегодня!

Я кивнул и вышел.

После напряженной встречи морозный воздух быстро приводил в норму, пока я шагал домой. В станице то там, то здесь лаяли собаки, пахло дымком от топящихся печей. Вроде бы полное спокойствие. Но напряжение после того, как я впервые увидел улыбку Рочевского, только нарастало. Похоже, это следующий шаг моих неведомых доброжелателей. Одни и те же это люди или разные — большого значения сейчас не имеет. Вот только бдительность повысить требуется непременно.