Странно, что сам Феофанович об этом не обмолвился. Хотя как-то он поминал добрым словом Алексея Прохорова, но тогда в детали не вдавался. Зато он неустанно твердил, чтобы шашки родовые я берег пуще всего.

Надо у деда вызнать, почему он Феофановича отпетым назвал, да еще и Ермаком. Причем тут мастер боя из станицы на Кавказе и легендарный Ермак Тимофеевич? С этими мыслями я подхватил пыхтящий самовар и понес в дом.

— Добре, — дед взял в руку кружку с крепко заваренным чаем.

— Ну, дед, поведаешь, чего обещал?

Он, никуда не торопясь, отпил из кружки, прокашлялся и начал:

— Отпетыми, Гриша, тех казаков называли, которых живых отпели. Бывало такое, когда задание больно сложное брату нашему выпадало. И всем понятно было — и командиру, что приказ давал, и самому казаку, — что вернуться с него почти невозможно.

— Смертники, что ли? — спросил я.

— Угу. По существу — да. Отправлялись они на такое дело, понимая, что оно для них последним будет. Но по-другому порой никак нельзя. Надо, к примеру, забраться в лагерь неприятеля и командующего их от жизни избавить. Ну, сам понимаешь, вернуться обратно шансов почти нет. Или в глубоком тылу врага, скажем, что-то сделать. Да много разных случаев на войне, бывало, — он вновь приложился к чаю.

— Так вот, Гриша, тех людей, что уходили, по сути дела, на смерть, батюшка отпевал еще живых, до выхода на задание. Ну а тех, кто волею Господа нашего да благодаря умению своему вернуться смог, потом и называли отпетыми.

— А какое задание, дедушка, Семен Феофанович выполнял?

— А вот этого, внучек, я не ведаю. Можешь у него спросить — коли решит, сам расскажет. Понимаешь, бывают на войне такие задания, о которых никто знать не должен. И расспрашивать не принято. Хотя с тех пор годов уже немало минуло, авось и поведает. Ежели неймется узнать — так его и поспрошай.

— Добре, дедушка. А Ермак-то почему? Я вот про Ермака Тимофеевича только знаю, а Туров почему Ермак?

Дед улыбнулся.

— А потому, Гриша, что Ермак — это как бы и не имя. Ранее так казаков называли, что смерти искали в бою со своим врагом и только в этом жизнь свою видели. Такое бывало, когда, к примеру, погибала вся семья от набега или еще как, а сам казак новой семьи не заводил. Он бросался в самые страшные сечи, рисковал и искал смерти с шашкой наголо. Вот и Семен Феофанович наш тоже Ермак. Правда, врагов, что повинны были в смерти семьи его, он уже давно извел. И так с тех пор и не завел новой. А теперь уж — старость.

Дед глянул на шашку.

— И шашку вот энту ему передать-то и некому будет, разве что выученику своему.

Я еще раз оглядел клинок, который и правда оказался не только непростым, но и имел далекую связь с моим родом. Захотелось прямо сейчас, ночью, на коня вскочить и рвануть на выселки к Турову.

— Чего глядишь — собрался уже? Спать иди, Гриша, все успеется! — сказал мне дед, поймав мой взгляд, устремленный в темное стекло.

— Дед, а со второй-то шашкой чего?

— Ну дык, Гриня, — с этими словами он вытащил ее из ножен и положил рядом. — Это тоже шашка непростая. Да еще и заточка на ней не так, как у нас на Кавказе делают. У нас ведь всю по длине затачивают, до пущей остроты. Потому как здесь в основном в пешем строю рубиться приходится, — он кашлянул.

— А это — степовая заточка. Так точат, ежели для рубки с коня надо. Первая треть от рукояти — почти тупая, середина — клином тупым идет, называют такой «под зубило», и только последняя треть, у самого острия, под бритву выведена. В конном бою, Гриша, острием бьют. Середина «клином» нужна, чтобы по воину в доспехах работать, но нынче железо воины не таскают на себе. И такими шашками в основном степовые казаки на Яике да Дону пользуются. Наши так не точат.

— Она тоже ведь кому-то принадлежала? — спросил я.

— Ну а то, как же, конечно! Только вот про ее историю ничего не поведаю. И клейма такого ранее не видывал, Гриша. Вот оно, — он внимательно разглядел небольшое клеймо, — гляди, и это клеймо непростое. Не видывал таких. Животное какое-то. Старое оно, не разберешь — то ли медведь, то ли волк.

Я сам внимательно осмотрел оружие и подтвердил догадку деда:

— Косолапый, похоже, тут, дедушка.

— Давай, убирай оружие да спать иди. И так мы с тобой припозднились, — заключил дед.

Я, покормив Хана, стал вспоминать все, о чем сегодня удалось от деда узнать, и, размышляя об этом, вспомнил одну примечательную фамилию. Рычихин, кажись. Тот самый человек, что поисками оружия с клеймом, как у меня, занимался. А что, если и эта вторая шашка с медведем, и та, что с соколом — были Студеным приготовлены для этого господина Рычихина? Ладно, чего гадать — утро вечера мудренее.

Проснулся я еще затемно. Что-то снилось очень яркое и запоминающееся, будто фильм смотрел или сам участвовал в каких-то боевых действиях. Помню казаков, что сплавлялись по реке, еще что-то — вроде сокол был. Но нет, целую картину так и не смог восстановить. Бывало и раньше: только-только проснешься — кажется, можешь пересказать весь сон, ан нет — куда там.

Печь за ночь остыла, в доме стало свежо. Аленка с утра пораньше за хозяйство взялась — первым делом печку растапливать принялась. Ночью, видать, мороз был крепкий, по крайней мере для этих мест так точно. Стекла в рамах покрылись замысловатым узором, через который теперь пытались пробиться первые лучи солнца.

День начался с тренировки, которые, будучи дома, старался не пропускать. А то пока я по Пятигорскам разным катаюсь, Аслан с Проней вовсю нашу программу гоняют. Джигит по всем направлениям прогрессировал: и при беге не задыхался, и на турнике показывал отличные результаты. Про Проню и говорить нечего: тот понемногу в атлета превращается, пропорционально развитого.

Мне все-таки еще возраста для такого роста мышц, видать, не хватает. Нет, конечно, и у меня результаты есть, но думаю: если бы мне, как Проньке, сейчас лет пятнадцать было, прогресс был бы куда заметнее.

Ну и черт с ним, всему свое время — торопиться бессмысленно. Даст Бог голову свою дурную сохранить выйдет, а все остальное приложится.

Под ногами скрипел промерзший за ночь снег, дыхание выровнялось, мысли постепенно выстраивались в привычный порядок. Тело охотно отзывалось на нагрузку.

После домашних дел я прикинул планы. К Семену Феофановичу съездить надо обязательно, но для начала надо сделать то, о чем думал еще когда с Асланом тащил, словно ишак, волокушу по снегу.

Мясо со вчерашней охоты я еще поутру замариновал, как только проснулся, самым простым способом: соль, лук, специи да немного уксуса. За пару часов оно как раз дошло.

— Чего крутишься, Гриша? — спросил дед, выглядывая во двор. — Железяку опять эту свою вытащил?

— Да, дедушка, что ты разворчался? — улыбнулся я. — Свежатины пожарить захотелось. Вон, — я кивнул на бадью с мясом, — приготовил уже все. Сейчас полешки прогорят — и скоро поснедаем.

— А-а… ты мясо верченое удумал?

— Верченое, крученое, — хохотнул я и спорить не стал.

Мангал я вытащил из-под сарая — тот самый, что летом из Пятигорска привез. Сурен тогда постарался на совесть. Дрова разгорелись отлично, небольшой ветерок с гор только помогал.

Скоро мясо уже шипело на шампурах над углями. Аслан занялся печкой возле сарая, принялся править железо, которое кабан помял. Стучал уверенно, так что звон по двору разносился, будто в колокол на станичной церкви били.

А я переворачивал шампуры, следя, чтобы не подгорело. Запах от мяса пошел одуряющий. Рядом крутилась Машка, то и дело суя свой нос, норовя прижечь его о раскаленные стенки мангала. Хан, само собой, тоже рядом был — сидел на чурке и выпрашивал у меня мясо. От куска маринованного отказался: то ли уксус ему не люб, то ли еще чего.

— Здорово ночевали, Семен Феофанович! — сказал я, отпуская повод.

— Слава Богу! О-о… кто пожаловал, — протянул он и прищурился. — Сам Григорий Прохоров науку постигать явился. И где тебя носило, будь добр, поведай старику.