Она отплыла подальше от отряда, к одинокому рифу, и с силой, от которой содрогнулась вода вокруг, открыла канал связи, предназначенный только для одного существа во всём океане. Она вложила в этот импульс всю свою мощь, всю боль, всё отчаяние и всю неистовую потребность понять.

— АЛЕКСЕЙ! — мысленный крик был подобен гидроудару.

— Что это?! — её «голос» в сети был искажён яростью и беспомощностью, он скребся по краям сознания, как коготь.

— Мы не понимаем! Они не отвечают! Они смотрят и не видят! Ты же всё видишь! Ты связан со всем! Ответь! Помоги понять, что происходит!

Это был не зов о спасении. Это был отчаянный, яростный запрос на осмысление. Последний разумный импульс, требовавший от всевидящего разума в глубине объяснения необъяснимого конца. Фраза повисла в цифровой пустоте: «МЫ НЕ ПОНИМАЕМ, ЧТО ПРОИСХОДИТ».

Ответа не последовало. А на смену хаосу отчаяния пришла тишина — страшнее любых криков. Она означала конец сопротивления. Высшие функции — та самая сложная нейронная вязь, что делала «Глубинных» народом, цивилизацией, личностями — растворились без остатка. То, что оставалось на месте охотников, строителей, мыслителей и воинов, было лишь биологическим субстратом. Сложные тела, идеально приспособленные к океану, лишились пилота. Они превратились в дрейфующие капсулы плоти, медленно вращающиеся в течениях, как опавшие листья в осенней реке.

Исчезли последние проблески целеустремлённости. Стаи, искавшие спасения в бегстве, теперь просто находились в воде. Особи натыкались друг на друга, отталкивались и продолжали безвольное движение, не пытаясь ни восстановить строй, ни избежать столкновения. Это был не хаос, а жуткая, безмолвная рассогласованность марионеток с перерезанными нитями.

Затем начали гаснуть инстинкты. Первым ушёл инстинкт самосохранения. Ами, всё ещё цеплявшаяся за осколки осознания, наблюдала, как один из её бойцов, могучий кракеноид, проплыл в метре от пасти спящей на дне песчаной акулы-няньки. Хищница, пробудившись, лениво качнула головой, её пасть сомкнулась на щупальце. Не было ни всплеска борьбы, ни попытки увернуться, ни даже импульса боли в ментальную сеть. Тело просто дёрнулось, позволив оторвать конечность, и продолжило медленное, бесцельное плавание, оставляя за собой облачко синеватой крови. Животное стало просто мясом, которое не осознаёт, что им являются.

Потом забыли дышать. Кожное дыхание, доведённое до автоматизма, требовало тончайшей регуляции. Теперь эта регуляция отключилась. Жабры не раскрывались в нужном ритме, клетки кожи переставали активно забирать кислород из воды. Гипоксия наступала мягко, без паники. Существа просто начинали двигаться всё медленнее, словно заводные игрушки, у которых кончается пружина. Забыли регулировать плавучесть. Наполненные газом или жиром полости, позволявшие им парить в толще воды, выходили из-под контроля. Одни, как пробки, начинали всплывать к поверхности, где их безжизненные тела качались на волнах. Другие, наоборот, медленно, но неотвратимо начинали погружаться.

Так начался последний, безмолвный и поэтично-ужасный акт.

Он напоминал обратный, чудовищно замедленный снегопад. Не со дна вверх, а с освещённых солнцем слоёв вниз, в вечный мрак. Тела, потерявшие волю к движению, постепенно перевешивала их собственная плотность. Они начинали тонуть. Сначала это были единицы. Потом десятки. Потом сотни. Они погружались не с борьбой, не с пузырями последнего отчаянного вдоха, а в полной, абсолютной покорности силе тяжести. Одни — плашмя, раскинув конечности. Другие — свернувшись, будто возвращаясь в позу эмбриона в чреве безразличной матери-стихии. Они проходили сквозь слои тускнеющего света, мимо удивлённых рыб, мимо безмолвных коралловых городов, которые сами же и строили. Это было прощание без зрителей, похороны без ритуала.

Глубина принимала их без звука. Там, где давление достигало сотен атмосфер, с адаптированными телами не происходило катастрофического разрыва. Не было хруста и хлопков. Было тихое, непреодолимое сплющивание. Гибкие хрящи сжимались, полости схлопывались, сложные формы уплощались, становясь частью рельефа. Дельфиноид мягко ложился на илистое дно, его обтекаемые контуры теряли чёткость, сливаясь с грунтом. Осьминопа сплющивало в причудливый, многощупальцевый ковёр, напоминающий отпечаток на камне. Они не умирали в привычном смысле — их вегетативные функции тихо угасали уже на этом последнем этапе. Они просто становились ландшафтом. Новыми холмами и впадинами на абиссальной равнине, немыми памятниками из плоти и кости, которые через годы станут частью геологической летописи.

И тогда начинался пир.

Жизнь океана, примитивная, вечная и абсолютно безжалостная, не знающая ни скорби, ни философии, приступала к работе. Сначала приходили падальщики — слепые, похожие на бронированных чудовищ раки-отшельники размером с собаку, многощетинковые черви, вспарывающие кожу острыми челюстями. За ними спускались хищники, привлечённые запахом крови и разложения: шестижаберные акулы, их доисторические силуэты скользили среди тонущих тел, отрывая куски. Бактериальные маты, фосфоресцирующие сине-зелёным, начинали покрывать бездвижные формы, запуская процесс растворения.

Это не было осквернением. Это был вечный, безличный круговорот. То, что минуту назад было носителем памяти, мечты, ярости и любви, теперь становилось энергией для креветки, строительным материалом для полипа, удобрением для придонной водоросли. Цивилизация «Глубинных» завершала свой путь не взрывом, а тихим, биологическим возвращением в пищевую цепь, из которой когда-то, благодаря лучу из космоса, ненадолго вырвалась. Океан, этот великий равнодушный механизм, перерабатывал своё неудавшееся, слишком умное порождение обратно в базовые элементы. Жизнь продолжалась. Просто теперь в ней не было разума.

Ами, последний островок ясного сознания в наступающей тьме, наблюдала за этим пиром из тени каньона. Её собственное тело начало подводить её. Дыхание стало тяжёлым, мысль — вязкой, как густой ил. Она видела, как мимо, медленно переворачиваясь, проплывало тело одного из близнецов — Рэн или Рин, она уже не могла отличить. На его лице не было муки. Была пустота. Полная, совершенная пустота.

Так вот он какой, конец, — пронеслось в её распадающемся сознании, уже почти лишённом эмоций. Не сражение. Не пламя. Не песнь. Просто… тихий ужин в кромешной тьме.

И затем даже эта мысль распалась на отдельные, ничем не связанные нейронные импульсы, которые тут же угасли, как последние искры в потухшем костре. Её щупальца перестали ощущать течение. Глаза, всё ещё открытые, перестали передавать в мозг изображение. Её тело накренилось и медленно, торжественно, начало своё собственное, окончательное погружение в вечный холод абиссали.

Прошли месяцы.

Над материком светило то же самое солнце. Отражалось оно не в витринах пустых магазинов, а в окнах жилых домов, где всё ещё горел свет, работали кондиционеры, текла из кранов чистая, профильтрованная вода. Инфраструктура работала безупречно. Поставки продовольствия с автоматизированных вертикальных ферм, выдача пайков, удалённое медицинское обслуживание — всё функционировало в рамках программы «Закат», разработанной на случай долгого, упорядоченного вымирания. Цивилизация не рухнула. Она превратилась в безупречно отлаженный хоспис.

И в этом хосписе по-прежнему транслировали победу. Она была последним продуктом, который государство могло предложить своим гражданам.

«МОНИТОРИНГ ПОДТВЕРЖДАЕТ: ОКЕАНСКАЯ УГРОЗА ЛИКВИДИРОВАНА. ПРОСТРАНСТВО ДЛЯ БУДУЩЕГО ОЧИЩЕНО», — плыли строки по экранам в квартирах, где люди уже неделями не выключали телевизоры, просто чтобы заглушить тишину. На всех официальных каналах шли одни и те же студийные выпуски с непроницаемо серьёзными ведущими, демонстрировались графики падения «враждебной активности» до нуля, крутились завораживающе красивые, лишённые всякого смысла съёмки океана с орбиты.