Наступила тяжёлая пауза. Координатор обвёл взглядом стол.

— Таким образом, мы должны принять как данность: наше будущее, как вида Homo Sapiens Terrestris, прервано. Мы — последние стражи угасающего огня. Вопрос теперь стоит не о победе или поражении. Вопрос стоит о наследии. О том, что останется на этой планете после нас.

Именно здесь, в этих словах, и родилась та самая, чудовищная в своей простоте логика. Она витала в воздухе с момента первого диагноза, но сейчас её наконец озвучили.

— Если наш вид обречён, — медленно, отчеканивая каждое слово, произнёс начальник генштаба, человек, чьи карты всегда были картами наступления, — то их вид не должен унаследовать Землю.

Фраза повисла в стерильном воздухе. В ней не было гнева. Не было даже ненависти. Была холодная, почти математическая справедливость. Логика выжженной земли, применённая не к полю боя, а ко всей планете.

— Мы не можем допустить, — продолжил другой, глава идеологического комитета, чьи глаза горели фанатичным огнём последней истины, — чтобы морская чума, эти мутанты, эти… искажения жизни, праздновали триумф на наших могилах. Чтобы они плодились в наших опустевших городах, чтобы их щупальца обвиняли памятники нашей цивилизации. Если суждено умереть последним людям, то мы умрём, зная, что очистили планету от скверны, которая нас убивала. Мы оставим им не наследство. Мы оставим им пустыню. Тишину.

Слово «тишина» прозвучало как название приговора. Оно было многозначным: тишина после смерти их вида, тишина, которую они намерены принести в океан, тишина как абсолютный конец истории противостояния.

— Это не война на уничтожение, — подытожил Верховный Координатор, и в его глазах отразилась вся безумная тяжесть этого решения. — Это акт последней гигиены. Санитарная обработка планеты. Если мы не можем жить здесь, то и они не будут. Никто не будет. На этом закончится наш конфликт. И закончится наша эпоха.

Никто не возразил. Не было моральных дискуссий, угрызений совести. Их совесть умерла вместе с будущем их детей. Осталась лишь миссия — миссия могильщиков, решивших похоронить вместе с собой всё, что они считали неправильным, чужим, враждебным. Это был апофеоз их идеологии: если нельзя победить, можно стереть игровое поле. Логика была безупречна, как стерильный скальпель, и так же смертоносна.

После того как чудовищная преамбула была принята как аксиома, разговор перешёл в практическую плоскость. Теперь это был не совет, а техническое совещание по реализации приговора.

— Обычное военное решение неприменимо, — доложил начальник научного отдела вооружений. — Мы не можем «выжечь» океан в глобальном масштабе. Наши ресурсы исчерпаны. Атомное оружие, даже если бы мы решились его применить, лишь загрязнит среду, но не гарантирует тотального уничтожения их рассеянной, глубоководной биомассы. Нужно оружие другого порядка. Избирательное. Неотвратимое. И тихое.

Именно тогда и был представлен проект, носивший рабочее название «Тишина». Его куратор, доктор Вейланд — бывший коллега Реннер, ушедший в гораздо более тёмные области биологии, — вышел на связь с заэкраненного терминала. Его лицо было скрыто цифровым шумом, голос искажён.

— Мы исходили из их главной силы и их главной уязвимости, — начал он. — Их сила — в изменчивости, в симбиозе с океаном на клеточном уровне. Их уязвимость… в сложности. Они не просто животные. Они разумны. Их цивилизация, их координация, их война — всё это держится на высокоорганизованной нейронной сети, куда более сложной, чем у любого земного существа. Эта сеть — их слабое место.

Он вывел на экран схему, основанную на украденных и добытых в боях биоматериалах «Глубинных»: визуализацию их нервной системы, синаптические связи, модели биоэлектрической активности.

— Мы не станем убивать их тела. Тела слишком живучи, слишком изменчивы. Мы ударим по разуму. Проект «Тишина» — это создание биологического агента, вирусного вектора, задача которого — избирательное разрушение сложных нейронных структур головного мозга. Агент будет безвреден для простых форм жизни, для рыб, для млекопитающих. Он будет нацелен на специфические белковые маркеры, уникальные для их изменённой, высокоспециализированной нервной ткани.

В зале воцарилась напряжённая тишина.

— Механизм? — коротко спросил Координатор.

— Агент внедряется в клетку и запускает каскад апоптоза — запрограммированной клеточной смерти — исключительно в нейронах определённого типа. Процесс не мгновенный. Он займёт от нескольких часов до суток. Сначала пострадают высшие функции: речь, самосознание, память, способность к сложной координации. Жертва превратится в… биологический автомат. Затем, по мере распространения агента по нервной системе, откажут базовые функции. Дыхательный центр, сердцебиение. Исход один. Но главное — первая стадия. Они потеряют разум. Станут пустыми оболочками, бродящими в воде. Перестанут быть цивилизацией. Перестанут быть угрозой. Станут просто… мясом.

Образ был настолько отвратительным и эффективным, что у нескольких присутствующих сведённо сжались челюсти. Это было оружие не для победы, а для осквернения. Оно не просто убивало — оно стирало саму суть противника.

— Доставка? — спросил генерал.

— Аэродисперсная, с дирижаблей, над ключевыми районами их предполагаемой активности. А также через заражение воды в прибрежной зоне. Агент устойчив, будет накапливаться в пищевой цепи. Они не смогут его избежать. Это не бомба, которую можно услышать. Это тихий ветер. Невидимый дождь.

— Риски для нашей оставшейся популяции? — это был главный вопрос.

— Минимальные, — заверил Вейланд. — Мы основываемся на абсолютно чужеродных для человеческой биологии маркерах. Это оружие создано под конкретного противника. Оно не обратится против нас. Это наша лебединая песня. Наше последнее слово в споре видов.

Верховный Координатор долго смотрел на схему на экране — изящную, смертоносную модель молекулы, обвивавшую нейрон, как удав.

— Сроки реализации? — его голос был пустым.

— Лабораторная фаза завершена. Испытания на образцах… подтвердили эффективность. Крупномасштабное производство может быть начато в течение месяца. Для этого потребуется перенаправить остатки ресурсов с программ жизнеобеспечения, — доложил Вейланд.

Координатор перевёл взгляд на лица вокруг стола. Он искал хоть тень возражения, колебания. Не нашёл. Он видел лишь усталую решимость палачей, берущихся за последнюю, самую грязную работу.

— Проект «Тишина» утверждается, — произнёс он. — Максимальный приоритет. Абсолютная секретность. Мы дадим им их победу. Мы оставим им мёртвый океан, полный безумных теней. А затем… затем мы сами уйдём в ту тишину, которую для них создадим. Это будет наш финал. И их тоже.

Приговор был подписан. Не чернилами, а молчаливым кивком десяти обречённых людей. Они уже не правили миром. Они назначали дату всеобщих похорон. И их последним деянием должно было стать уничтожение не армии, а самого разума своего врага — чтобы после них не осталось никого, кто мог бы помнить, судить или просто жить на пепелище их великой, ужасной ошибки.

Правда вышла на свет не со взрывом, а с тихим шипением, как газ из треснувшей трубы. Сначала это был всего один файл, заархивированный и брошенный в цифровую помойку закрытого военного форума «Проекта Феникс». Его нашел не хакер, а уборщик-алкаш, искавший в списанных серверах драгоценные металлы. За пару бутылок дешевого виски он отдал флешку студенту-журналисту из подпольной редакции «Правды Ветров». А дальше — понеслось.

«Геном Победы» оказался геномом самоубийства: секретный отчет констатирует полную стерильность второго поколения «Детей Рассвета», — это был первый заголовок. Сухой, безэмоциональный, как протокол вскрытия. Через час его подхватили все уцелевшие агрегаторы новостей. Через два — он горел на билбордах, изрешеченных пулями, которые никто не стал заклеивать. Правда, не требующая доказательств. Цифры. Графики. Заключение: «Вид Homo Sapiens Terrestris не имеет эволюционного будущего. Процесс необратим».