— Уважаемый коллега, договор — это результат длительных переговоров между двумя суверенными сторонами. В его основе лежит взаимный интерес и признание новой реальности, — она сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание. — Абиссальный Союз — это не террористическая организация. Это цивилизация. Цивилизация, которая предлагает партнёрство, технологии и стабильность. Угрозы не было. Было предложение. И Австралия, как прагматичное государство, это предложение приняла.

Они отрицали угрозу, которая сделала эту встречу возможной, — мысленно констатировал Роб МакКензи, наблюдавший за трансляцией из своего кабинета. — И все в зале понимали это, но были вынуждены играть по новым правилам. Нельзя вести переговоры с тем, кто тебя шантажирует. Можно — с партнёром, который предлагает выгодные условия. Они меняют сам язык дискуссии.

— Но ваши… способности! — вскочила журналистка из японского телеканала. — Изменения тела! Разве это не угроза биологической безопасности человечества?

— Эволюция — не преступление, — мягко, но твёрдо парировал Рено. — Наши способности — это результат естественного, хоть и ускоренного, процесса адаптации. Мы не несём угрозы. Мы — её часть. Часть экосистемы, которую человечество так долго игнорировало. Мы предлагаем не конфронтацию, а симбиоз.

— Что насчёт судов, которые пропали в ваших водах? Нападений на корабли? — вклинился репортёр из военно-морского издания.

— Инциденты, о которых вы говорите, происходили в период неопределённости и отсутствия диалога, — ответила Восс. — С сегодняшнего дня Абиссальный Союз гарантирует безопасность судоходства в своих акваториях. Мы заинтересованы в торговле, а не в изоляции.

Они парировали каждый выпад, каждый провокационный вопрос с ледяным спокойствием. Они не оправдывались, не злились. Они разъясняли. Как профессора на лекции для непослушных, но вынужденных слушать студентов.

— Так вы утверждаете, что никакого ультиматума не было? — не сдавался журналист CNN. — Что австралийское правительство добровольно, без какого-либо давления, решило передать вам суверенитет над океаном?

Кайл Рено впервые за всю конференцию позволил себе что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Это было скорее движение мышц, чем выражение эмоции.

— Суверенитет над океаном, как вы выразились, не принадлежал Австралии, чтобы его передавать. Мы не «забрали» его. Мы… констатировали его. А договор — это акт признания этой реальности со стороны наших австралийских друзей. Мудрое и дальновидное решение, основанное не на страхе, а на видении будущего.

Он отклонил угрозу, перевернул ситуацию с ног на голову и похвалил австралийцев за их прозорливость. Зал замер в ошеломлённой тишине. Бой был проигран. Не потому, что у журналистов не было фактов, а потому, что их оппоненты играли в совершенно другую игру. Они не опровергали обвинения — они меняли реальность, в которой эти обвинения имели смысл.

Пресс-конференция подошла к концу. Представители «Глубинных» так же спокойно покинули зал, оставив после себя шум возмущённых, сбитых с толку, но побеждённых голосов. Они не выиграли спор. Они его отменили.

Тишина. Не та, что рождена отсутствием звука, а та, что является самой его сутью. Гнетущая, всепоглощающая, наполненная жизнью, непохожей на сухопутную. Здесь, в кромешной тьме на многокилометровой глубине, где давление могло сплюсить стальной шар, покоилось тело-собор, тело-лев иафан. Архонт.

Его сознание, не привязанное к одному месту, парило в толще воды, будучи одновременно здесь и повсюду, где пролегали нервные окончания его сети — оптоволоконные кабели. Часть его внимания, холодная и отстранённая, была прикована к сигналу, что шёл с поверхности. Картинка с пресс-центра парламента Австралии была кристально чистой, звук — безупречным.

Он видел, как Кайл Рено и Элина Восс, его идеально откалиброванные инструменты, парировали вопросы испуганных, злых, сбитых с толку «сухих». Он слышал их голоса, ровные и неуязвимые, отрицающие угрозу, переворачивающие реальность. Он наблюдал, как его враги, сами того не ведая, играют по написанным им правилам.

И он не испытывал триумфа.

Триумф был эмоцией. Всплеском примитивных нейромедиаторов, призванных отмечать мелкие победы в сиюминутных битвах. То, что происходило сейчас, было не победой. Это был тактический ход. Первый, грамотно расставленный камень на бесконечно большой гобан.

Они верят, что поняли нас, — мысли Архонта текли холодным потоком, подобно глубинным течениям. — Они видят костюмы, слышат правильные слова, подписывают бумаги с гербами и печатями. Они думают, что приручили диковинного зверя, загнав его в клетку своих законов и дипломатических протоколов.

В его сознании всплыл образ — крошечный кораблик в бурном океане, капитан которого радуется, что привязал свой якорь к плавучему острову, не ведая, что этот остров — спина дремлющего левиафана.

Договор был ширмой. Иллюзией контроля, которую он подарил «сухим», чтобы они успокоились и перестали искать другие, более разрушительные способы противостояния. Легитимность, которую они ему так великодушно «подарили», была всего лишь инструментом. Отвёрткой, чтобы ослабить болты в их же собственной обороне.

Они лишь дали нам право, — анализировал Архонт, — право расти в тени их законов. Пока они будут спорить в своих парламентах, изучать поправки и составлять комитеты по надзору, мы будем строить. Осваивать глубины. Укреплять сеть. Учить наших детей. Наращивать мощь, которую они не могут даже вообразить.

Он видел будущее, как карту. Эта церемония, эти подписи и рукопожатия — всего лишь маленький полуостров на ней. За ним простирался целый континент грядущих битв. Битв не за признание, а за выживание. Не за место за столом переговоров, а за право определять судьбу всей планеты. «Сухие» не сдались. Они просто согласились на перемирие, не понимая, что для него война только начинается.

Кажущаяся легитимность — лучший камуфляж, — заключил он, и мысль эта была твёрже любой стали. — Она усыпляет. Заставляет поверить в окончательность решения. Они будут наблюдать за нашими «официальными представителями» и не увидят, как в темноте, под покровом их же собственных правил, мы готовимся. Готовимся к настоящей войне. Войне, которая решит, кому принадлежит эта планета. И первым её залпом будет не выстрел, а тишина. Тишина, в которой они вдруг осознают, что стали не нужны.

Тишина.

Не та, что царила в бездне — плотная, вещественная, наполненная тысячами сигналов: щелчками креветок, песней китов, гулом течений. Другая тишина. Цифровая. Пространство внутри его собственного сознания, очищенное от шума, где мысль обретала кристаллическую ясность математической теоремы.

Архонт наблюдал.

Его восприятие давно перестало быть линейным. Он не «смотрел» на данные — он существовал внутри них, как рыба существует в воде, не отделяя себя от среды. Его разум был распределён по оптоволоконным нервным окончаниям кабеля TPE, пульсировал вместе с ритмом серверов DeepNet, простирался в каждом «Аквафоне», как биение сердца в самой дальней капилляре.

И сейчас это гигантское, планетарное тело чувствовало… новый ритм.

Не тот, что был раньше — тяжёлый, тревожный, полный страха и вопросов о выживании. Этот ритм был легче, прихотливее, почти игривым. Как будто миллионы сердец, бившихся в унисон «мы должны», начали сбиваться на разные, странные мелодии под названием «а что, если…».

***

Их первые изменения были утилитарны, грубы и прекрасны в своей эффективности. Ребристые жабры на шее или по бокам груди, впускавшие океан. Перепонки между пальцами, превращавшие руку в весло. Глаза с вертикальными зрачками, улавливавшие последние фотоны на километровой глубине. Это был язык необходимости, выжженный в плоти страхом и «Судным лучом».

Но страх ушёл. Его сменила скука — скука безопасного, сытого, предсказуемого существования. И на смену скуке пришло любопытство.