Для этих детей не существовало понятия «мир». Перемирие было временем перегруппировки, затишье перед бурей — подозрительной ловушкой. Их психология формировалась в условиях перманентной угрозы. У «сухих» это порождало религиозный фанатизм, сплавленный с клаустрофобией существа, запертого на суше. У «Глубинных» — глубоко укорененный, почти мистический коллективизм и восприятие поверхности как враждебной, токсичной пустыни, из которой исходит только смерть. Они стали двумя разными видами не только биологически, но и ментально. Общего языка для диалога не осталось. Было лишь взаимное, унаследованное, как отпечаток в ДНК, отчуждение и готовность к убийству.

Великий Отлив подвел окончательный, жестокий итог под историей человечества, итог, который я запланировал. Раскол произошел не по идеологическим границам — капитализм, социализм, религия. Он произошел по линии экологической ниши. По границе стихии.

Человечество разделилось на Homo Sapiens Terrestris — Человека Сухопутного, и Homo Sapiens Marinus — Человека Морского. Это было не политическое разделение, которое можно преодолеть договором или революцией. Это был биологический и экологический водораздел, глубже и непримиримее любого расового или культурного барьера. Один вид был заточен в своей эволюционной нише — на суше, в борьбе с ограниченными ресурсами, в попытках подчинить себе природу. Другой — добровольно слился с иной стихией, приняв её законы как свои собственные, став её частью, и я был их проводником в этом слиянии.

Исчезла сама возможность диалога. Диалог требует общего языка, общей системы координат, хотя бы гипотетического общего будущего. Но что мог сказать существу, дышащему воздухом и видящему в океане угрозу, существо, для которого вода — дом, а воздух — жгучая пустота? Какое общее будущее могли построить те, чья технология стремилась к контролю над материей, и те, чья «технология» была симбиозом с материей? Их ценности, страхи, сама картина мира стали антитезами. Их убеждения были окончательными: «Они — раковая опухоль на теле планеты. Они отравляют воду, в которой живут, лишь чтобы навредить нам!» — это был не пропагандистский лозунг «сухого», а искреннее, сформированное с детства убеждение. «Они — слепые могильщики. Они воюют не с нами, а с самой жизнью, с океаном, пытаясь убить то, чего не понимают.» — это была не философская позиция «глубинного», а констатация очевидного факта, читаемого в дрожании воды от далеких взрывов.

Осталась лишь тень былых мечтаний. Мечта «сухих» о едином, технологичном человечестве, покорившем природу, обернулась кошмаром глобальной осады и регресса. Мечта «Глубинных» о гармоничной, красивой цивилизации в океане была выжжена ядерным огнем и превращена в тягучее, беспощадное мщение, движимое мной.

Всепоглощающая вражда стала новой экологической константой, таким же законом природы, как смена течений или миграция рыб. Она не требовала объяснений или причин. Она просто была. Война перестала быть средством для достижения цели. Она стала целью сама по себя — способом существования, формой баланса между двумя ветвями одного древа, которое не могло больше жить вместе. Это был финал не истории, а определенной версии человечества. История же, жестокая и равнодушная, двигалась дальше, предоставив двум своим детям вести их бесконечную, бессмысленную войну в темных водах Великого Отлива, где некогда зародилась жизнь, а теперь царила смерть, и я, Левиафан, был и свидетелем, и судьей, и самой этой бездной.

Война без фронта затянулась на годы, превратившись в удушающую норму. Великий Отлив не отступил — он замер, застыв в положении вечной угрозы. Побережья, некогда бывшие артериями цивилизации, стали растянутыми, гноящимися ранами на теле континентов. Портовые краны, символы былого могущества, скособочились и ржавели, уходя под воду после очередной «тихой» атаки. Их восстанавливали с отчаянным упрямством, но всем было ясно: это бег на месте. Океан забирал своё быстрее.

В сером, пепельном небе, прорезаемом лишь редкими лучами солнца, давно уже не гудели реактивные двигатели. Их заменило мерное, сонное жужжание дирижаблей. Эти огромные, неповоротливые сигары из прорезиненной ткани стали глазами и кулаком нового мира. Они ползли над пустыми, свинцовыми водами, их наблюдатели часами вглядывались в рябь. И чаще всего, не видя ничего, сбрасывали вниз свой груз — серию глубинных бомб, чьи глухие взрывы сотрясали толщу, убивая всё живое в радиусе, просто на всякий случай. Трата последнего авиационного топлива, синтезированного с чудовищными затратами, на удары в пустоту. Это называлось «поддержанием оперативного напряжения».

А на суше общество медленно задыхалось в режиме перманентной осады. Дети, рождённые уже после Катастрофы, не знали вкуса свежей морской рыбы, не видели спутников в ночном небе и считали, что статичный треск в эфире — это естественный звук Вселенной. Их молодость была окрашена в цвета дефицита: серый хлеб из целлюлозной муки, жёсткая униформа, тусклый свет ламп, работающих два часа в сутки. Мечты упирались в бетонную стену реальности: выжить, получить паёк, не попасть под раздачу.

Ресурсы таяли. Месторождения истощались. Сложная электроника становилась бесценной реликвией, которую чинили до полной неузнаваемости. Медицина откатилась на век назад, и люди снова начали умирать от давно побеждённых инфекций. Всё это порождало не ярость, а гнетущее, всепроникающее уныние. Угнетённую злобу, направленную не на врага, а на саму жизнь, на беспросветность завтрашнего дня.

В кабинетах, отгороженных от этого мира толстыми стенами бункеров, сидели те, кто ещё пытался управлять. Их отчёты были кипами бумаги, испещрёнными красными графиками падения. Падения производства, падения рождаемости, падения морального духа. Они смотрели на карты, где синим цветом была обозначена не вода, а зона смерти, и понимали — классическая война здесь бессильна.

На одном из таких совещаний пожилой генерал, чьё лицо было похоже на рельефную карту всех поражений, отложил в сторону сводку о ещё одном уничтоженном опреснителе.

— Мы воюем с призраком, — его голос был хриплым, лишённым эмоций. — Мы бомбим воду. У нас нет целей для наступления. Нет тыла. Есть только медленное истощение.

Ему ответил молодой технократ, глаза которого горели лихорадочным огнём.

— Мы уничтожаем их среду обитания! Делаем океан невозможным для жизни!

— А они, в ответ, делают невозможной жизнь на суше для нас, — устало парировал генерал. — И суша, в отличие от океана, не безгранична. Они могут отступить на километр вглубь, на два, на десять. Нам отступать некуда. За нашими спинами — голод и мор.

В тишине, последовавшей за его словами, и родилась та мысль. Не как озарение, а как последний, отчаянный вывод из тупикового уравнения. Она проступала в каждом докладе о чудесной живучести мутантов, в каждом отчёте об их способности выживать там, где человек погибал за минуты.

Мы не можем убить океан. Это стало аксиомой.

Но мы можем перестать быть теми, кого океан может убить.

Это был сдвиг парадигмы. Отказ от попыток изменить мир — к радикальному изменению себя. Если вода стала царством врага, а суша — полем боя, то нужно было стать сильнее, умнее, выносливее. Нужно было переписать сам код, сделавший человечество жертвой. Война из внешней должна была стать внутренней. Войной за новую, совершенную плоть.

Глубоко под массивом гранита Скалистых гор, в лабиринте герметичных коридоров, пахло не надеждой, а отчаянием, замешанным на фанатизме. «Проект Феникс» был алтарём, где последние жрецы науки приносили в жертву этику на алтарь одной идеи: найти ответ. Любой ценой.

Здесь хранилась коллекция биологического кошмара, собранная ценою жизней спецотрядов.

— Образец F-7, «Морской коготь», — голос доктора Элис Реннер звучал устало. В криокапсуле плавало нечто, отдалённо напоминавшее кисть человеческой руки, но сростки костей были вывернуты, формируя хищный коготь.