Информация струилась к нему, как холодные течения в абиссали. Радиопередачи, импульсы оптоволокна, проблески цифрового трафика — всё это складывалось в единую картину в его разуме. Архонт наблюдал за рождением «Детей Рассвета». Он видел ликующие репортажи, анализировал генетические схемы.

И его анализ был лишён злорадства. В нём была лишь холодная, клиническая констатация ошибки.

Они идут путём селекционера, а не путём эволюции.

В его памяти всплыл образ из другой жизни. Запах подъезда. Голос соседки:

— …порода элитная, здоровье железное! А он чихает, слезятся глаза… Заводчики лучшие крови сводили. А получился не кот, а сплошная проблема!

Тогда, Алексей, студент-биолог, лишь отмахнулся. Теперь же Архонт видел ту же закономерность, увеличенную до планетарного масштаба. «Сухие», в погоне за «совершенством», совершали фундаментальную ошибку. Они выводили породу. Оптимизировали организм под узкий, искусственный набор параметров, вырвав его из сложной, динамичной системы под названием «жизнь». Их «Дети Рассвета» были теми самыми элитными котами — прекрасными, умными, но хрупкими. Их совершенство было куплено ценой утраты пластичности, способности к тому самому хаотичному, дикому изменению, что позволило ему и его детям выжить.

Это не эволюция. Это агония.

Он видел не торжество, а отчаянный спазм вида, который, не сумев принять чужую инаковость, решил насильно переделать себя. Они боялись хаоса и в ответ построили генетическую тюрьму с идеально ровными стенами.

Его решение было холодным, как вода на дне желоба. Он не будет их останавливать. Зачем? Они сами шли по пути, ведущему в тупик. Пусть вкладывают последние ресурсы в создание этой хрустальной расы. Пусть верят в свою победу. Он будет наблюдать. Как наблюдал за тектоническими сдвигами. Это был природный процесс — вид, выбравший самоограничение во имя сиюминутного выживания. Его война была войной на истощение, и эта их «победа» была лишь ещё одним шагом к нему — генетическому, духовному, эволюционному.

Там, где Архонт видел холодные схемы, Ами чувствовала жгучую угрозу. Её разведка была иной — живой. Через щелчки эхолокации, через изменения в поведении рыб, через обрывки перехваченных радиопереговоров к ней приходила информация о новом белумии «сухих». О «вакцинах», о «новой расе».

Она не понимала генетики. Она видела лишь одно: враг, уже истребивший её мир, теперь не просто воюет — он готовится. Рождает новое поколение, которое будет ещё страшнее.

— Они лезут в свою плоть, чтобы стать сильнее против нас, — её мысленный голос в сети был похож на скрежет камней. — Каждая их лаборатория — это кузница оружия против наших детей.

Её ответ был простым и яростным. Если «сухие» строят будущее в бункерах, это будущее нужно сжечь в зародыше. Атаки её партизан участились. Теперь они выслеживали и топили транспорты с «особым грузом» — оборудованием для «Центров Рассвета», реагентами, группами учёных. Обрушивали опоры на строящиеся укреплённые комплексы.

Но с каждым уничтоженным кораблём её одержимость лишь росла. Месть не утоляла жажду — она разжигала её. Она ловила себя на том, что мысленно отслеживает не тактическую эффективность, а количество прерванных жизней. Это был мрачный счёт, который она вела перед призраками родителей.

Одного корабля мало. Десяти мало. Нужно больше. Нужно, чтобы они боялись самой мысли родить нового солдата.

В этом безумии был один островок иррационального покоя — воды Осакского залива. То, что когда-то было местом её величайшей потери, стало заповедником памяти. Сюда не ступала нога «сухого» солдата. Не из страха, а потому что она сделала эти воды… тихими. Здесь, среди полузатопленных руин, ютились те, кого волна и война пощадили. Жалкие остатки, не принявшие «Геном Победы».

Они строили плоты, ловили рыбу. И они знали о ней. Видели в сумерках тень в воде, находили на плотах странную, свежую рыбу — молчаливую дань. Для этих людей она стала духом-хранителем, капризным, грозным, но своим. Божеством руин. Они приносили к воде жалкие подношения и шептали её имя с благоговейным страхом.

Ами знала о них. И этот немой, односторонний договор был единственной нитью, ещё связывавшей её с понятием «защиты», а не только «разрушения». Она защищала покой этого места. Покой, в котором, как ей чудилось, ещё витали тени прошлого. Это была не стратегия. Это был невроз святотатца, охраняющего могилу, которую сам и осквернил своей яростью.

Вакцина «Рассвета» превратилась в священный акт, новый обряд инициации в грядущий век. Очереди у Центров напоминали паломничество. Люди стояли молча, с благоговейными лицами, держа в руках самодельные амулеты — спираль ДНК, сплетённую с солнечными лучами. Внутри, под белыми стерильными сводами, царила атмосфера храма. Сам укол трактовался как «благословение Рассвета», маленькая жертва во имя великого будущего.

— Это твой билет, сынок, — шептала мать подростку перед кабинетом. — Билет в мир, где не будет страха. Где мы наконец-то победим.

Кончики игл сверкали под лампами, как реликвии. Наступила эра святого шприца.

Но голоса инакомыслящих, сначала робкие, не умолкали. Горстка старых учёных писала обращения, указывая на непредсказуемость массового вмешательства в геном. Религиозные группы объявляли «Геном Победы» печатью Апокалипсиса.

Их не убеждали. Их уничтожали. Термин «предатель вида» обрёл легальный статус. Сопротивление «Рассвету» было приравнено к государственной измене. Начались облавы. Учёных-скептиков вытаскивали из лабораторий. Сектантов объявляли «биологическими диверсантами».

И этот процесс не скрывали. Его транслировали. Короткие ролики: бледные люди в наручниках перед трибуналом; судья, зачитывающий приговор; кадры расстрелов или отправки в «резервации нормальности» — огороженные колючей проволокой посёлки в радиоактивных пустошах, где «естественные люди» медленно вымирали.

— Пусть смотрит вся цивилизация! — гремел голос диктора. — Пусть видит цена сомнения! Кто не с нами — тот питает море! Кто против «Рассвета» — тот против жизни своих же детей!

Общество, опьянённое надеждой, воспринимало это не как террор, а как санитарную необходимость. Аплодировали экранам, одобряя «твёрдую руку».

Архонт воспринимал этот вихрь как сложный набор социобиологических данных. И чем больше данных поступало, тем глубже становилась его тихая, беспредельная печаль.

Он видел не зло. Он видел трагический алгоритм, запущенный на уровне вида. Страх перед иным породил страх перед слабостью. Страх перед слабостью породил жажду силы. А жажда абсолютной, однородной силы породила непереносимость любого отклонения. Это был каскад, замкнутый круг самоуничтожения. Они жертвовали своим разнообразием, своей способностью сомневаться, самой своей биологической пластичностью на алтарь иллюзии безопасности.

Они не просто воюют с нами. Они воюют с самой идеей изменчивости, с принципом жизни. Они пытаются заменить эволюционное древо — одиноким, идеально прямым железным шестом. И будут ломаться об него, поколение за поколением, пока шест не рухнет, погребя под собой всех, кто к нему привязался.

Он наблюдал за казнями. Не со злобой. С чувством, которое не имело человеческого названия. Это была печаль геолога, наблюдающего, как редкий и прекрасный минерал сознательно перемалывают в порошок, чтобы замесить на нём более крепкий цемент для стены тюрьмы.

Годы Великого Отлива изменили всё. Линии на картах, если бы кто-то ещё составлял такие карты, за это время почти не сдвинулись. Война вязла в одной и той же колее: партизанские удары «Глубинных» из морских теней и методичные, тупые бомбёжки пустых квадратов океана дирижаблями «сухих». Но если на фронте царил застой, то внутри крепости цивилизации произошла тихая революция. Её первыми солдатами стали те, кто не знал иного мира.

«Дети Рассвета» вступали в юность.

Они были красивы. Это бросалось в глаза даже на фоне всеобщей серости и упадка. Их кожа, лишённая дефектов, которые десятилетия плохого питания и стресса оставили на их родителях, казалась фарфоровой. Их позы были безупречно прямыми, движения — экономичными и точными. Они не болели. Простуды, кишечные инфекции, сезонные аллергии — все эти бичи «естественного» населения прошли мимо них. Их иммунная система, перепрограммированная катализаторами «Рассвета», была непроницаемой стеной. Врачи в клиниках для элиты лишь разводили руками, изучая их анализы: идеальные показатели, эталонный гомеостаз.