Они учились. Вернее, не учились, а впитывали. Старые педагоги, чьи методы были рассчитаны на усталое внимание и ограниченные возможности обычных детей, оказывались бесполезны. Молодому «Ребёнку Рассвета» было достаточно один раз увидеть схему парового двигателя или алгоритм базовой логики, чтобы не просто воспроизвести её, а предложить три варианта оптимизации. Их память была феноменальной, ассоциативные связи — молниеносными. На экранах пропагандистских роликов они решали сложные уравнения или собирали разобранные механизмы с закрытыми глазами, под восторженные закадровые комментарии: «Будущее мыслит! Будущее творит!»

И они были преданы. Не с пламенным фанатизмом первых дней войны, а с холодной, кристальной ясностью. Идея превосходства была для них не лозунгом, а аксиомой, такой же неоспоримой, как закон тяготения. Их воспитывали в атмосфере культа: они были избранными, новым витком, солью земли, призванной спасти цивилизацию от водного хаоса. Они смотрели на своих «естественных» сверстников — медлительных, эмоциональных, подверженных болезням — не со злобой, а с лёгким, беззлобным недоумением, как на устаревшую, но пока ещё полезную модель. Они знали своё место — на вершине. И были готовы занять его.

Но за парадными фасадами школ для одарённых и в стерильных кабинетах военных психологов копилась иная информация. Она стекалась в закрытые отчёты, помеченные грифом «Только для командования» или «Для служебного пользования — отдел психиатрического контроля».

Доктор Лайамс, главный психолог программы адаптации юношеского контингента «Рассвета», проводил очередное стандартное интервью. Перед ним сидел юноша лет тринадцати, эталонный представитель своей когорты: прямой взгляд, безупречная форма, короткие, точные ответы.

— Расскажите о ваших отношениях в учебной группе. Есть ли друзья, товарищи по интересам?

— Коллектив функционирует с эффективностью 94%. Коэффициент синергии высок. Конфликты нерелевантны для выполнения поставленных задач, — голос был ровным, как линия горизонта на безветренном море.

— Это не совсем то, о чём я спрашиваю. Есть ли кто-то, с кем вам просто… приятно проводить время? С кем вы делитесь личными мыслями?

Юноша на секунду задумался, как бы сверяясь с внутренней базой данных.

— Функция «эмоциональная разрядка через вербальную коммуникацию» не является приоритетной в текущем модуле обучения. Социальные связи оцениваются по параметрам полезности для общего результата.

Лайамс сделал пометку в протоколе: «Низкая эмоциональная привязанность. Восприятие межличностных отношений сугубо утилитарное». Таких пометок в его папке были сотни.

В другом отчёте, от учителя истории, значилось: «Стереотипность мышления. Неспособность к нестандартной интерпретации событий вне заданной парадигмы. На вопрос «Какие альтернативные решения могли быть у командования в битве при…» — ответ: «Альтернативы не были просчитаны как оптимальные, следовательно, они нерелевантны». Они мыслили шаблонами, жёсткими схемами, в которые не вмещалась случайность, иррациональный поступок, трагическая ошибка или блестящая импровизация. История для них была не драмой, а набором данных для извлечения правильных (то есть победных) алгоритмов.

А в самом сокровенном, медицинском блоке данных зрела самая тревожная аномалия. Речь шла не о болезнях — их не было. Речь шла о странных, не укладывающихся в график «сбоях» в половом созревании. Физиологически всё было в норме, даже идеально. Но там, где у обычных подростков бушевали гормоны, рождалась неуклюжая нежность, вспыхивала первая влюблённость или, наоборот, агрессивное самоутверждение, у «Детей Рассвета» царила… тишина. Холодная, управляемая рассудочность. Отношения между юношами и девушками, если их можно было так назвать, напоминали скорее процесс кадрового отбора или заключение стратегического альянса. В отчётах психиатров мелькали осторожные формулировки: «Сниженный эмоциональный фон в сфере межполового взаимодействия», «Приоритет рациональных критериев при выборе партнёра», «Заторможенность психосексуального развития при нормальных физиологических показателях».

Один из самых проницательных (и потому быстро отстранённых от работы) врачей написал в своём заключении, ставшем потом одним из ключевых документов в деле о провале: «Создаётся впечатление, что сложная, энергозатратная и „неэффективная“ с точки зрения немедленного выживания индивида эмоционально-гормональная система была… упрощена. Оптимизирована. Её хаотичные, творческие, но рискованные функции подавлены в угоду стабильности, предсказуемости и полной управляемости. Мы получили идеального солдата и технократа. Но заплатили за это той самой искрой, которая заставляет вид бороться, творить, ошибаться и, в конечном счёте — продолжать себя во времени. Мы, возможно, создали биологический тупик. Не в теле, а в душе.»

Эти строки легли на стол высшему командованию. И были немедленно засекречены. Ибо признать их — значило признать, что «Геном Победы» мог принести не вечное превосходство, а вечное одиночество.

Брак Лейтенанта Кейрона и Старшего кадета Элизы был событием не личным, а государственным. Их союз транслировался по внутренним сетям главных анклавов как образцовый акт: два идеальных продукта «Рассвета», два патриота, чьи безупречные генетические профили, согласно логике программы, должны были дать старт новому, ещё более совершенному поколению. Церемония прошла в Зале Славы Цитадели, под знамёнами и портретами основателей. Они обменялись клятвами, звучавшими как пункты военного устава: «Служить идее, укреплять род, вести цивилизацию к победе». Их лица, красивые и спокойные, были обращены не друг к другу, а к камерам. После этого им выделили комнату в специальном жилом блоке для перспективных пар «Рассвета» и начали ежемесячно отправлять на медицинский осмотр.

Прошел год. Отчёты из медицинского центра оставались неизменно положительными: «Физиологические показатели в норме. Репродуктивная система без патологий. Рекомендовано продолжение попыток».

Прошел второй год. В отчётах появилась первая, осторожная пометка: «Этиология отсутствия зачатия требует дополнительного изучения. Стресс-факторы не выявлены».

На третий год тишина из медицинских кабинетов начала приобретать иной оттенок. Лейтенант Кейрон и его супруга проходили всё более изощрённые тесты. Им измеряли гормональные фоны с часовыми интервалами, изучали клеточный материал с нанометровой точностью, проводили психосоматические сеансы.

— Возможно, это вопрос психологической адаптации к новой социальной роли, — предположил один из врачей на закрытом консилиуме, не глядя в глаза коллегам. — Программа «Рассвет»… она фокусировалась на когнитивных и физических аспектах. Эмоционально-волевая сфера, особенно в таких тонких вопросах…

— Не предлагайте мне ересь о «недостатке любви», доктор, — холодно оборвал его офицер из курирующего комитета. — Мы создали совершенный механизм. Механизмы не страдают от отсутствия чувств. Ищите сбой в системе. Техническую неполадку.

Техническую неполадку искали. Её не находили. Анализы были безупречны. Тела — здоровы. Но зачатия не происходило. В конце третьего года в личном деле пары появилась первая, сухая и страшная запись, доступная лишь высшему кругу: «Диагноз: идиопатическое бесплодие. Причины: не установлены. Рекомендации: продолжить наблюдение. Прогноз: сомнительный».

Для высшего командования, однако, это оставалось единичным, пусть и досадным, случаем. Статистическая погрешность. Аномалия в безупречной системе, которую следовало изучить и устранить. Научный руководитель «Проекта Феникс», та самая доктор Реннер, лично заверила совет: «Отдельный сбой не отменяет закона. Возможно, несовместимость конкретных модифицированных профилей. Требуется расширенная выборка».

Расширенная выборка уже формировалась. По плану программы, другие «пары Рассвета», чьи браки также были санкционированы государством, вступали в тот же самый этап — планового деторождения. Система работала, как часы.