Президент медленно кивнул. Он уже не думал о миллионах «носителей». Он думал о кривых на графиках, о синем пятне, расползающемся по карте, о светящихся глазах в темноте, которые смотрели на него с экранов не с ненавистью, а с холодным, чуждым любопытством. Они не люди, — напоминало ему что-то внутри. — Они — иное. И они растут.

— Мы не можем убить океан, — произнёс он вслух, формулируя мысль не для генерала, а для самого себя, для оправдания, которое должно было войти в учебники. — Его не завоюешь, не оккупируешь, не накажешь. Но мы можем… отрезать его от нас. Выжечь береговую линию. Лишить его точек опоры. Мы отнимем у них сушу, базы, логистические узлы. Мы превратим их из цивилизации в… в стаю. Вернём в состояние дикарей, выживающих в пустоте. Без доков, без заводов, без связи с остальным миром. Океан станет не домом, а тюрьмой. Бескрайней, холодной, радиоактивной тюрьмой.

В его словах не было злобы. Была ледяная, стратегическая жестокость садовника, выпалывающего ядовитый плющ, чтобы спасти розы.

— Они снова станут просто животными, — продолжил он, и в голосе зазвучала почти что надежда. — Без мечты, без искусства, без этой… этой проклятой сети. Они будут бороться за выживание, а не за господство. А мы — мы выиграем время. Поколение, два. Чтобы найти настоящее решение. Чтобы создать вакцину, технологию, стену… что угодно. Но для этого нужно остановить их здесь и сейчас. Остановить любой ценой.

Он взял ручку. Металл был холодным, почти обжигающим.

— Это не акт войны, генерал, — сказал президент, и в его глазах отразилась вся тяжесть этого самообмана.

— Это акт карантина. Санитарной границы между видами. Мы строим стену из огня и радиации. Потому что других стен у нас не осталось.

Он подписал. Размашистый, чёткий автограф лег на бумагу. Не дрогнула ни одна линия. Это был почерк человека, убедившего себя в необходимости чудовищного. Документ тут же был отсканирован, зашифрован и превращён в цифровой импульс, который устремился по защищённым линиям в глубины Пентагона, а оттуда — в стальные чрева подводных лодок и в бронированные кабины стратегических бомбардировщиков, уже зависших на краю воздушного пространства.

Приказ был отдан. Механизм, сравнимый по сложности и бездушию лишь с тектоническими процессами самой планеты, пришёл в движение. Больше его нельзя было остановить словами, уговорами или мольбой. Он подчинялся только логике таймеров и баллистических траекторий.

В командном центре под Чесапикским заливом царила та же гробовая тишина, что и в Овальном кабинете, но здесь она была наполнена мерцанием десятков экранов, тихим гулом серверов и запахом озона. Операторы, прикованные к консолям, не отрывали глаз от данных. Они были не солдатами, а техниками апокалипсиса.

На одном из главных экранов висела карта Тихого океана. На ней, как крошечные, безобидные иконки, светились символы: «SSBN-741 «Вайоминг»», «SSGN-728 «Огайо»», «Ту-160 «Белый лебедь» №07». Каждая иконка была связана с каналом связи, по которому шёл лишь фоновый шум да периодические сигналы «статус-норма».

И вот, на одном из каналов, помеченном грифом «КОДОВЫЙ КАНАЛ АЛЬФА», мигнул индикатор. Машина автоматически перехватила и расшифровала сообщение. Оно было кратким, как выстрел.

«КОД ПОДТВЕРЖДЕНИЯ: ГОРЯЩИЙ РИФ. ЦЕЛЬ ЗАХВАЧЕНА. СИСТЕМЫ АКТИВИРОВАНЫ. ОБРАТНЫЙ ОТСЧЁТ НАЧАТ. T МИНУС 300 И ДЕРЖИТСЯ. ЖДЁМ ФИНАЛЬНОГО ПРОТОКОЛА».

Сообщение пришло с борта «Вайоминга», атомного подводного ракетоносца, затаившегося в чёрной бездне к востоку от Новой Зеландии. «Цель захвачена» означало, что лодка вышла на заданную позицию, её ракеты наведены на заранее рассчитанные координаты у австралийского побережья. «Обратный отсчёт начат» — гироскопы раскручены, инерциальные системы наведения приведены в готовность. Они ждали последней команды — цифрового «ключа», который должен был поступить одновременно со всех утверждённых командных пунктов, чтобы никто не мог действовать в одиночку.

Оператор, молодой лейтенант, прочёл текст на своём экране. Его лицо, освещённое мерцанием монитора, не выразило ничего. Он был лишь передаточным звеном. Он набрал подтверждение: «ПРОТОКОЛ ПРИНЯТ. ДЕРЖАТЬ ПОЗИЦИЮ. ОЖИДАТЬ ФИНАЛЬНОЙ СИГНАТУРЫ».

А высоко над ними, в ледяном вакууме, где не было ни воздуха, ни совести, ни звука, американский метеорологический спутник мирно пролетал над ночной стороной Земли. Его камеры, настроенные на наблюдение за облачностью, бесстрастно фиксировали планету в режиме реального времени.

И на одном из последних, чистых кадров, переданных перед тем, как волна электромагнитного импульса от будущих взрывов навсегда ослепит его сенсоры, был виден кусок Земли. Огромный, тёмный континент, окаймлённый тонкой, мерцающей нитью огней. Огни Сиднея, Брисбена, Ньюкасла, Мельбурна. Мириады крошечных, жёлтых точек человеческой жизни, суеты, надежд, любви, страха. Они выстраивались вдоль побережья, как бусы на нитке, слепо и беззащитно сверкая в ночи. За ними простиралась чёрная, беззвёздная пустота Тихого океана — спокойная, безразличная, древняя.

Спутник передал этот образ: мирный, освещённый огнями, не подозревающий ни о чём берег. Последний образ мира до «Горящего Рифа». Затем сигнал прервался, превратившись в белый шум. Снимок навсегда застыл в архивах, которые, возможно, уже никто и никогда не увидит. В последнее мгновение перед концом Земля была прекрасна.

Командный пункт «сухих», Чесапикский залив. Тишина здесь достигла плотности нейтронной звезды. Она не была пустой — она была заполнена до отказа мерцанием зелёных индикаторов, мерным гулом вентиляции и биением сердец двадцати человек, застывших у пультов. На главном экране висела схематичная карта с таймером. Цифры бесстрастно отсчитывали последние секунды: 00:00:05… 00:00:04…

Оператор, чья рука должна была по протоколу лежать на клавише физического подтверждения, смотрел не на экран, а на фотографию своей дочери, приколотую к стойке. Улыбка, пляж, солнце. Там, на другом конце планеты, сейчас была ночь. Спокойной ночи, малышка, — пронеслось в голове, и это была не молитва, а констатация.

00:00:01… 00:00:00.

Ничего не произошло. Ни гула, ни вспышки, ни вздрагивания земли под бункером. Только тихий, автоматический щелчок переключения индикатора на одном из каналов связи. С «Вайоминга» пришло цифровое эхо: «ПРОГРАММА ЗАПУЩЕНА. ВЫХОД НА ТРАЕКТОРИЮ».

Генерал у главного пульта медленно снял очки и протёр их платком. Его рука не дрожала. Всё было сделано правильно, чисто, по учебнику.

— Доложить, — сказал он голосом, лишённым всего, кроме профессиональной собранности.

— Запуск подтверждён со всех носителей. Траектории чисты. Время до первого контакта — две минуты сорок семь секунд.

Две минуты сорок семь секунд тишины на глубине пятьдесят метров под Чесапиком. Тишины, которая уже несла в себе рёв.

Поселение «Коралловая Спираль», Большой Барьерный риф. Здесь тишина была иной — живой, наполненной щелчками креветок, переливчатыми трелями общения на ультразвуке, мягким свечением биолюминесцентных садов. В одном из куполов, выращенных из укреплённого коралла, шло «занятие». Молодой наставник, его кожа мерцала слабым голубым узором, объяснял группе подростков принципы управления солёностью воды в локальной среде.

— Важно не приказывать воде, — его мысленный голос был спокоен и ясен, как вода в лагуне. — Важно почувствовать её градиент, её намерение, и… мягко подсказать.

Одна из учениц, стараясь, наморщила лоб. Кончик её пальца светился. Вокруг него в воде начинали выстраиваться в невидимый узор микропузырьки.

В соседнем «зале», больше похожем на лес из светящихся водорослей, проходила тихая дискуссия. Спорили о границах искусства.

— Изменять форму до полной неузнаваемости — это отказ от истоков! — волновался один, чьи жабры трепетали.

— Истоки — это точка отсчёта, а не тюрьма! — парировала другая, чьи пальцы были объединены изящной, похожей на крыло летучей мыши, перепонкой.