Никто не смотрел наверх. Никто не ждал беды. Их мир был здесь, в толще, в сообществе, в бесконечном диалоге с океаном. Они были дома.

Глубина. Сознание Архонта. Для него не существовало параллельных сцен. Существовало единое поле бытия — растянутое, вибрирующее, пронизанное данными от миллионов «Аквафонов» и «Наутилусов». Он парил в этом поле, будучи одновременно его частью и наблюдателем. Он ощущал сосредоточенность ученицы в «Коралловой Спирали», лёгкое раздражение спорщиков, спокойный ритм тысяч других жизней.

И вдруг.

Это было не звуком. Не светом. Это было давлением. Чудовищным, не принадлежащим океану всплеском чистой энергии, родившимся вне системы. Как если бы в симфонию вдруг врезался рёв разрывающегося металла. Десятки точек одновременно. На краю его восприятия, у той самой береговой линии, которую он считал условной границей, а не фронтом.

Архонт — гигантский левиафан, чей разум был сплавлен с планетарными токами, — инстинктивно среагировал. Его сознание, подобное щупальцам, ринулось навстречу всплескам. Не атаковать. Погасить. Погасить как он гасил хаотичные энергии в собственной сети, как успокаивал штормовые вихри в поле своего влияния. Он попытался обернуть эту рвущуюся на части материю, погасить цепную реакцию силой воли, обратить энергию вспять, в ничто.

И наткнулся на стену. Не физическую. На стену масштаба. Энергия, с которой он столкнулся, была не криком, не вспышкой. Это было рождение карликовых солнц. Абсолютное, бездумное, яростное высвобождение сил, спавших в сердце материи с рождения мира. Он мог чувствовать, как плавится скала, как вскипает и испаряется миллиард тонн воды за микросекунду, как рвутся на части атомы. Он мог это чувствовать с ужасающей, болезненной чёткостью. Но остановить — нет. Это было как пытаться остановить падающий астероид силой мысли. Он был богом в своём царстве, но это вторжение было с другого порядка величин.

И сквозь этот всепоглощающий рёв энергии, сквозь невозможность остановить неизбежное, к нему прорвалось другое. Не физическое. Не энергетическое. Чувственное.

Волна. Но не ударная. Волна агонии.

Тысячи. Десятки тысяч. Мгновенных, ярких, как вспышки самих взрывов, искр сознания — и тут же гаснущих. Каждая — целый мир. Ученица, у которой только что получались пузырьки. Спорщик с трепещущими жабрами. Наставник. Мать, качающая дитя в соседнем куполе. Художник, сводящий воедино сложный светящийся узор. Они не успели понять, не успели испугаться. Они просто… перестали быть. Их окончательный, чистый ужас, их недоумение, их боль от испаряющейся плоти — всё это ворвалось в Архонта одним сокрушительным, немым криком.

В первый раз за всю свою новую, безграничную жизнь Архонт ощутил не превосходство, а бессилие. Он мог управлять информацией. Он мог менять форму. Он мог говорить с океаном. Но он не мог воскресить мёртвых. Не мог отменить случившееся. Он мог лишь принять в себя этот вселенский вопль своего народа и пронести его в вечности, как незаживающую рану.

На поверхности не было взрывов в привычном смысле. Было рождение.

Там, где тёплые воды Кораллового моря нежно облизывали древние рифы, из глубин планеты, сквозь толщу океана, вырвалось на свободу солнце. Не одно. Их было несколько. Они появились не на небе, а на земле и в воде, в самых красивых, самых живых местах. Бело-голубая, ослепительная до сжигания сетчатки сфера, в миллиард раз ярче полуденного светила, на миг поглотила всё — и воду, и скалу, и воздух. Она не горела. Она была. Абсолют.

В первый микросекунд всё в радиусе километра просто перестало существовать в привычных формах. Вода не закипела — она диссоциировала на кислород и водород, которые тут же сгорели в чудовищной плазме. Кораллы, рыбы, скалы, подводные поселения, наполненные светящимся искусством — всё обратилось в раскалённый пар и элементарные частицы.

Затем эта сфера, это рукотворное солнце, начала расширяться. Ударная волна в воде — это не звук. Это стена. Абсолютно твёрдая, неумолимая стена сжатой до предела жидкости, движущаяся со скоростью, во много раз превышающей скорость звука в воздухе. Она не давила — она стирала. То, что не испарилось в эпицентре, эта стена превращала в мелкую пыль, размазывая по толще океана сложные структуры «Коралловой Спирали» и других поселений, как ребёнок размазывает палец по акварельному рисунку.

Над водой, на берегу, взрывная волна выжгла всё в радиусе десятков километров. Но главной силой, рождённой в этой точке, стала не она. Испарившаяся вода — кубические километры её — устремилась вверх, создавая чудовищной силы восходящий поток, который рвал облака и формировал начало гриба. А на её место, в образовавшуюся пустоту, ринулась со всех сторон новая вода. Так рождалось первое, локальное, но невероятно мощное цунами.

И всё это — боль, смерть, испарение, ударная волна — Архонт чувствовал на клеточном уровне. Его собственное гигантское тело, покоящееся далеко в абиссали, содрогнулось от резонанса. Он не видел огня. Он ощущал пустоту. Яркие, знакомые узлы жизни в его сети — там, у рифа, — гаснули один за другим, как перегорающие предохранители. Каждое погасшее «светило» оставляло после себя в его сознании холодный, немой шрам.

Они называют это хирургией, — пронеслось в том участке его разума, что ещё мог формировать связные мысли. — Они выжигают не опухоль. Они выжигают душу мира. И начинается это не с войны. Это начинается с молчания. С тишины после крика, который уже никто не услышит.

Первыми вздрогнули не стены, не вода, а сами нервы планеты. За доли секунды до того, как сейсмические волны достигли поверхности, их уловили иные рецепторы — не приборы из кремния и стали, а живые, изменённые клетки «Глубинных», встроенные в самую плоть океана.

В Атлантисе, в недрах кристаллического шпиля, где пульсировали светящиеся данные DeepNet, внезапно погасли все голограммы. Не отключились — схлопнулись, словно их поглотила внезапно возникшая пустота. На долю секунды воцарилась абсолютная тьма. А затем из самых основ структуры, из сросшегося с фундаментом коралла и титана, пошла Вибрация. Не звук. Низкочастотный гул, ниже порога слуха, ощущаемый не ушами, а костями, мембранами, каждой клеткой, наполненной океанской водой.

В лабораториях на склонах подводных хребтов, где изучали термальные потоки, стрелки самописцев метнулись вправо, вышли за пределы шкалы и застыли, сломанные. Биолюминесцентные водоросли в аквариумах — обычно мерцающие нежным синим — вспыхнули ядовито-белым и тут же потухли навсегда.

А в сознании Архонта, расплавленного в сети, возник образ не из света, а из давления. Гигантская, тёмно-красная карта напряжений, проступающая под цифровой картой мира. И на этой карте, вдоль всего восточного побережья проклятого континента, лопнула линия. Не трещина — расхождение. Медленное, неотвратимое, на уровне элементарных частиц, смещение гигантской массы.

Это был не взрыв. Взрыв — событие локальное, яркое, быстротечное. Это было движение материка. Континентальная плита, десятилетиями копившая напряжение от давления соседних массивов, подброшенная сфокусированной яростью десятков точечных термоядерных ударов, сдвинулась. Не упала. Не раскололась. Она просто, с чудовищной, планетарной неспешностью, поехала в сторону бездны. На сантиметр. На пять. На десять.

И этот сдвиг породил грохот. Но не тот, что слышат люди на поверхности — оглушительный, раздирающий барабанные перепонки. Это был грохот внутри камня. Глухой, плотный, всепроникающий стон самой Земли, перестраивающей свой фундамент. Его услышали не ушами. Его почувствовали все «Глубинные» на планете, от мелководных лагун до абиссальных равнин, как внезапную, тошнотворную пустоту под собой, сменившуюся давящей тяжестью неправильного движения. Это был голос планеты, отвечающей на насилие. И в этом голосе не было гнева. Была лишь холодная, безразличная констатация нового, необратимого порядка вещей.