Их сверхчеловеческие способности, их связь, их сила — всё это оказалось смехотворно малым перед лицом чистой, безразличной статистики катастрофы. Они были не спасателями. Они были муравьями, пытающимися вынести песчинки из-под обрушивающейся горы.

— Здесь! Ещё один! Под балкой! — ментальный импульс Рина был острым, как боль.

Ами рванулась, отбросила щупальцем тяжёлое бревно. Под ним лежал молодой человек. Он был жив. Его глаза, полые от шока, встретились с её — огромными, чёрными, нечеловеческими. Он не закричал. Он просто замер, и в его взгляде не было благодарности. Был чистый, животный ужас. Ужас перед тем, что его коснулось.

Он боится меня, — пронзила Ами мысль, острая, как лезвие. — Больше, чем воды. Больше, чем смерти.

Она всё же подхватила его, потащила к лодке. Но что-то внутри, какая-то последняя иллюзия, треснула и рассыпалась в прах. Иллюзия того, что они могут быть мостом. Что их сила может служить спасению. Их сила была иной природы. Она была силой Бездны. А на поверхности царила иная стихия — стихия огня, земли и слепого страха.

Они выгрузили ещё несколько человек. Их собственные силы, казавшиеся безграничными, начали иссякать не физически, а морально. От каждого неуслышанного крика, от каждого недотянутого метра, от каждого взгляда, полного ужаса перед их самими, в их душах накапливалась тяжёлая, чёрная масса. Бессилие. Абсолютное, унизительное бессилие.

И тогда, когда очередная волна-откат, полная дёргающихся в конвульсиях тел, унесла от них полузатопленную лодку со спасёнными, которую они не смогли удержать, — чаша переполнилась.

Ами замерла посреди бурлящей, тёмной воды. Её щупальца беспомощно повисли. Она обернулась и увидела Рин и Рэн. Они плавали рядом, плечом к плечу, но их синхронность была сломлена. Они просто смотрели. Смотрели на горящий город, на море обломков, на небо, затянутое ядовитым пеплом, который уже начинал падать хлопьями грязного снега.

И из груди Ами вырвался звук. Не крик. Не рыдание. Это был низкочастотный стон, вибрация отчаяния и ярости, которую её изменённые голосовые связки могли издать. Звук, похожий на рёв раненого кита. Он прокатился по воде, заглушая на мгновение гул разрушения.

— АРХОНТ!

Это было не имя. Это было обвинение. Проклятье. Выстрел в спину.

Рин и Рэн подхватили её импульс, их собственный визг отчаяния сплелся с её рёвом, создавая дисгармоничный, пронзительный аккорд ненависти.

— Ты обещал! Ты обещал защиту! Ты вёл нас к этому! — мысленный «крик» Ами бился в эфире, бесцельный, ибо связи с сетью не было, лишь слепая отправка в пустоту. — Твои хитрости! Твои договоры! Твоё высокомерие! Ты думал, что можешь переиграть их в их же игре, а они просто… СЖЕГЛИ ВСЁ! Они убили моих родителей! Они убивают тысячи! И мы… мы ничего не можем сделать! Это твоя вина! Твоя!

Слёз у неё не было. Их заменяла солёная вода океана, сливавшаяся с водой вокруг. Её тело, созданное для величия и силы, сжалось от боли, которая не имела физического источника. Боль предательства. Не Архонтом их, а ею самой — своей былой верой.

Где-то в бездне, в тысячах километров от этого ада, сознание Архонта, всё ещё растянутое по уцелевшим нервным окончаниям сети, уловило этот сгусток чистого, немого страдания. Не слова. Чувство. Вспышку агонии, вины и ярости, направленную прямо в его суть.

И в нём, в этом колоссальном разуме, который только что пережил рождение новых вулканов и сдвиг материков, не нашлось ответного гнева. Не нашлось оправдания. Не нашлось холодной логики стратега.

Пришла печаль. Тихая, бездонная, древняя, как сам океан. Печаль отца, слышащего, как его дети кричат ему, что он их погубил. Печаль творца, видящего, как его творение используют для причинения боли другим его творениям. Печаль одинокого бога, осознавшего, что даже его могущество не может уберечь от страха, от ненависти, от простого, тупого желания уничтожить то, что не понимаешь.

Он не ответил. Не послал утешения или объяснения. Он просто принял этот крик, как принимал удары тектонических плит — как данность, как часть новой, ужасной реальности, которую он помог создать. И в этой печали зрело семя следующего решения. Холодного, окончательного и беспощадного. Если сила не может защитить, а мудрость не может предотвратить, то остаётся только одна роль — роль возмездия. Роль самой Бездны, которая не спасает тонущих, а просто… принимает всех в свои холодные, равнодушные объятия.

Боль была первой. Она пришла не как ощущение, а как факт. Как внезапное, чудовищное изменение в самом ландшафте его бытия. Тысячи ярких, знакомых узоров жизни в обширном полотне DeepNet — дружелюбное любопытство исследователей из «Коралловой Спирали», спокойный ритм стражей у атоллов, лирический всплеск художника, работавшего над световой симфонией в тёмной воде — погасли. Не потухли, не угасли — были стерты. Вырваны с корнем из ткани реальности, оставив после себя не пустоту, а шрамы. Эти шрамы горели. Они были наполнены последним микросекундным снимком невозможного: ослепительный белый свет, dissolving материи, абсолютное отрицание всего, что они собой представляли. Архонт, чьё сознание было растянуто по всей сети, воспринял это не как потерю. Он воспринял это как ампутацию частей собственного тела.

Но боль была лишь предвестником. За ней пришёл шквал.

Он обрушился не извне, а изнутри сети, из тех её узлов, что ещё пульсировали испуганной, травмированной жизнью. Это были не слова. Это были сгустки чистого, нефильтрованного чувства, выброшенные в общий эфир в припадке ужаса и горя.

Паника, липкая и слепая, от семей, чьи родственные связи внезапно оборвались, оставив в ментальном пространстве немые, вопрошающие дыры.

Страх, острый как лезвие, от юных, впервые осознавших, что их новый, прекрасный мир может быть уничтожен чем-то из далёкого, абстрактного прошлого.

Ярость, слепая и направленная в никуда, от воинов, которые не видели врага, чтобы сразиться с ним.

И сквозь этот хаос, пронзительный и чёткий, как ультразвуковой щелчок в мутной воде, пробивалось другое. Осознанное. Личное. Направленное. Это был не сгусток эмоции, а оформленная мысль-крик, заточенная болью и обращённая прямо в ядро его существа. Он узнал её паттерн ещё до того, как расшифровал смысл. Ами.

Её ментальный голос, когда-то бывший для него якорем в человечности, теперь звучал как раскалённая сталь, рвущая плоть.

— Ты обещал! — это не было вопросом. Это был приговор. — Ты обещал защиту! Ты говорил о новом доме, о безопасности в глубине! А они нашли нас и здесь! Они сожгли воду!

В её «голосе» не было слёз. Была ледяная, беспощадная ярость, замешанная на отчаянии.

— Ты вёл нас к этому! Своими играми в их законы, в их экономику, в их признание! Ты строил башни из песка, пока они ковали мечи! Ты думал, что можно перехитрить зверя, подкинув ему кость? Ты показал им нашу слабость — нашу привязанность к суше, к их старым правилам! И они ударили! Прямо по нам! По тем, кто поверил тебе!

Каждое «слово» было отточенным лезвием, вонзающимся в самое сердце его стратегии, в его гордыню. В его надежду.

— Мои родители… Их дом… Там даже стен не осталось. Только пустота. Ты знал, на что они способны. Ты видел их отчёты, их планы! И что? Ты запускал спутники, пока они целили ракеты! ТЫ ВИНОВАТ!

Этот последний аккорд, «ТЫ ВИНОВАТ», прозвучал не как обвинение, а как констатация неоспоримого, ужасающего факта. И за ним, как эхо, поднялись другие голоса. Не такие яркие, не такие личные, но оттого не менее страшные.

— Он нас подвёл… Он завлёк в ловушку…

— Где был наш всемогущий правитель, когда горело небо?

— Мы должны были остаться скрытыми! А не строить города-мишени!

— Он думал как они, и это нас убило!

Это был не бунт. Это было крушение веры. Волна обвинений, сомнений и страха билась о неприступную, казалось бы, скалу его авторитета — и находила в ней трещины. Его собственные.