В физическом мире, в уцелевших убежищах и на разбросанных по океану кораблях-убежищах, словесная буря отражалась в жарких, отчаянных спорах. Единство, рождённое общей мечтой, треснуло под тяжестью общих потерь.

В главном куполе Атлантиса, где светящиеся голограммы теперь показывали лишь зияющие пустоты на карте, собрались представители уцелевших общин. Воздух (вернее, вода) был сгущён до предела от напряжения.

— Мы не можем просто скорбеть! — голос говорившего, молодого военачальника с шрамами по всему телу, был резким, как удар хвоста акулы. — Они объявили нам тотальную войну. Войну на уничтожение. Каждый час, что мы прячемся, они готовят новый удар! Мы должны ответить! Огнём и сталью! Выжжем их порты, пустим ко дну каждый корабль, который посмеет выйти в море! Пусть их собственный океан станет для них могилой!

Его поддерживал ропот одобрения — глухой, полный ярости. Это был лагерь Мстителей. Их горе переплавилось в жажду возмездия, простого и понятного, как закон глубины: кто сильнее, тот и прав. Их взгляды обращались к Ами, стоявшей молча, но её поза, сжатые щупальца и горящий взгляд были красноречивее любых слов. Она стала негласным символом этой ярости.

— Это безумие! — парировала другая, её ментальный голос дрожал, но не от страха, а от ужаса перед предложенным. — Они только что стёрли с лица земли целые поселения! У них есть оружие, которое испаряет воду! Что мы им противопоставим? Щупальца и ножи? Наша сила — в океане, в скрытности! Нужно уйти. Глубже, чем когда-либо. В желоба, в пещеры, куда не достанет ни один их луч, ни одна бомба. Переждать. Выжить. Это наша главная задача теперь — выжить как вид!

Это был лагерь Беглецов. Им двигал первобытный, животный страх, и их аргумент был неотразим: нельзя сражаться с тем, чью мощь невозможно даже осмыслить.

Третий голос, старший учёный, чья форма была почти человеческой, но глаза видели слишком много, звучал устало и горько:

— И уход, и месть — это реакции, а не стратегии. Мы оказались здесь потому, что наша стратегия была ошибочной с самого начала. Мы поверили в то, что можем построить что-то стабильное, пока у руля стоял… изолированный идеалист. — Он не назвал имени, но все поняли. — Он играл в их игры на их поле. Он недооценил их иррациональную жестокость. Он заставил нас поверить, что красота и разум победят. Посмотрите вокруг. Что победило? Нам нужна не ярость и не паника. Нам нужен новый путь. И, возможно, новый лидер, который не будет совершать старых ошибок.

Это был лагерь Сомневающихся. Они обвиняли не «сухих», а собственное руководство. Их гнев был холодным, аналитическим и от того — особенно опасным для того, кто ещё вчера был непререкаемым авторитетом.

Раскол был налицо. Общая травма не сплотила, а разъединила их, вытащив на поверхность глубинные противоречия: между молодостью и осторожностью, между яростью и страхом, между слепой верой и горьким опытом. И в центре этого раскола, как мишень для всех трёх лагерей, находился он — Архонт, чьё молчание после катастрофы некоторые уже воспринимали как признание вины или, что ещё хуже, как проявление слабости.

Сознание Архонта отступило.

Оно сжалось от оглушительного хора боли и обвинений, ушло из общих каналов DeepNet, став недосягаемым островком в центре информационного циклона. Но изоляция не принесла покоя. Она лишь позволила кристаллизоваться тому, что бушевало внутри.

Он не просто анализировал катастрофу. Он перепроживал её. Каждый стёртый узор жизни, каждый обрывок агонии, каждое обвинение — всё это накапливалось в нём, как вода в батискафе, готовом вот-вот схлопнуться под давлением. И в этой ледяной, безвоздушной тишине его внутреннего мира начался суд. Суд над самим собой.

Перед его внутренним взором, холодным и беспристрастным, как экран самого мощного суперкомпьютера, развернулись не сцены разрушения, а цепочки причинно-следственных связей. Его собственные решения, выстроенные в безупречную, роковую линию.

Он создал DeepNet — не для войны, а для диалога. Мостом, а не стеной.

Он искал легитимность — через договоры, патенты, медийное признание. Играя по правилам той цивилизации, которую считал хоть и больной, но разумной.

Он демонстрировал красоту — искусства «Глубинных», их гармонию с океаном. Полагая, что зависть и восхищение победят страх.

Он верил в силу информации — в то, что правда о «Судном луче» и ядерном ударе обезоружит пропаганду и пробудит совесть.

Каждое звено этой цепи теперь светилось в его памяти не сиянием надежды, а тусклым, ядовитым светом глубочайшей ошибки. Он смотрел на них глазами не Архонта, а Алексея Петрова — учёного, всегда искавшего логику, рациональное зерно, объяснимую причину.

И причина нашлась. Она была проста, как удар ножом, и так же смертельна.

Я был милосерден к системе, — прозвучала в нём мысль, тихая и окончательная. — Я лечил симптомы, веря, что болезнь отступит перед разумом. Я предлагал аспирин чуме.

Его милосердие было не слабостью, а высокомерием. Высокомерием разума, который считает, что всё в этом мире можно просчитать, договориться, переиграть. Он видел в «сухих» оппонентов, игроков, пусть и испорченных, но следующих некой логике выживания, власти, прибыли.

Но они последовали другой логике. Логике биологического отторжения. Логике паники существа, увидевшего в зеркале не своё отражение, а хищника, занявшего его экологическую нишу. Страх перед иным, перед тем, что угрожает самому понятию «нормально», «правильно», «наше».

Я недооценил иррациональное, — признал он. — Я думал, их страх можно развеять фактами. Но их страх питался не фактами. Он питался самим их существом. Их хрупкостью перед лицом нашего изменения. Они увидели в нас не следующий шаг эволюции. Они увидели конец своей истории. И существо, которое боится конца, способно на любое безумие, лишь бы его отсрочить.

Он недооценил их способность к разрушению. Не техническую — её он как раз оценил верно. А моральную. Готовность нажать кнопку, зная, что испарится не абстрактный «противник», а целые миры жизни, красоты, надежды. Они перешли Рубикон, который он, в своей наивности, считал непреодолимым для разумных существ. Они доказали, что для сохранения старого «разумного» мира они готовы на абсолютно безумное, тотальное уничтожение.

Горе — по его детям, по его мечте, по доверию Ами — не растаяло. Оно, подобно углероду под чудовищным давлением, начало менять свою структуру. Оно кристаллизовалось. Затвердевало. Превращалось из всепоглощающей печали во что-то иное. В холодное, тяжёлое, абсолютное понимание. Понимание своей ошибки.

И из этого понимания, как из вулканического разлома, начала подниматься новая субстанция. Не слепая ярость мстителей из купола Атлантиса. Нечто более глубокое и страшное.

Гнев.

Не вспышка, а состояние. Гнев на себя, за слепоту. Гнев на них, за то, что они этой слепотой воспользовались, подтвердив самый низкий, самый животный прогноз. Гнев на всю вселенскую несправедливость того, что логика и красота проиграли первобытному страху и молоту.

Этот гнев был тихим. Он не рвался наружу. Он наполнял его изнутри, как жидкий металл, заливая каждую трещину, каждую рану, каждое сомнение. Он был топливом. И он требовал выхода.

Анализ был завершён. Приговор себе — вынесен. Теперь требовался приговор им.

Но какой? Мстить, как того хотели в куполе? Устроить кровавую баню у их берегов? Испарять их города в ответ? Нет. Это было бы продолжением их игры. Игры в грубую силу, где у них, в их стихии, на их подготовленной территории, всё ещё были все преимущества. Это было бы признанием их правил. Это было бы… мелко.

Его гигантское тело, покоящееся на стыке тектонических плит, вобравшее в себя геотермальную мощь планеты, чуть дрогнуло. Не от слабости. От пробуждения. В нём, в его новой биологической и кибернетической сущности, пробудилось древнее знание, не принадлежавшее ни Алексею, ни Архонту-архитектору. Знание глубины. Знание бездны.