Его народ был потреблён.

Стирание разума, тот самый вирус «Тишины», был лишь началом. Первым, изощрённым актом. Он лишил жертву способности сопротивляться, понимать, координироваться. Он превратил охотников, строителей, мыслителей в биомассу с отключённым сознанием. А потом начался второй акт. Тот, что происходил сейчас у него на глазах и, очевидно, уже завершился повсеместно.

Физическое растворение.

Океан, эта гигантская, бездушная пищеварительная система, принял обратно своё порождение. Не с благодарностью и не с гневом. С равнодушием абсолютного хозяина. Безвольные тела стали добычей падальщиков. Плоть была съедена. Кости обглоданы, разбросаны, отполированы течениями до анонимности. Артефакты — разобраны, разнесены, погребены под илом. Следы поселений — стёрты водой и временем. За считанные месяцы всё, что создал народ Глубинных, всё, что делало их цивилизацией, было методично, эффективно и полностью утилизировано. Возвращено в круговорот. Стало частью фосфатного цикла, кальциевых отложений, пищей для бактерий и рыб.

Ирония была полной, завершённой и абсолютно беспощадной.

Они сражались за этот океан против «сухих». Они называли его домом, матерью, священной стихией. Они верили, что их связь с ним глубже и истиннее, чем у тех, кто остался на суше. И в итоге океан доказал свою абсолютную, безличную власть. Он не признавал хозяев. Он принимал всех на одинаковых условиях: как временный набор органических соединений. Разум, культура, память — для океана это были не более чем причудливые надстройки, временные аномалии на поверхности вечного процесса поедания и переваривания. И как только аномалия перестала защищать себя, океан проглотил её без остатка, не оставив даже намёка на исключительность.

Он, Архонт, последний левиафан, был теперь не повелителем глубин, а последним куском недопереваренной пищи. Аномалией, которая задержалась чуть дольше других. Его тело уже начинало тот же процесс — тихое, внутреннее отмирание, привлекающее свиту падальщиков. Его разум был последним пузырьком сознания в уже утилизированном организме вида.

В нём не осталось ни ярости, ни скорби. Эти чувства требовали энергии, которой больше не было. Осталось лишь понимание. Холодное, кристально-ясное и безнадёжное.

Он смотрел в чёрный вход пещеры, где когда-то жила Ами. Теперь это была просто дыра в камне. Его народ постигла та же участь. Они не пали в битве. Их растворила сама стихия, которую они боготворили. В этом заключалась вся история их вида: краткий, яркий, гордый всплеск разума, ошибочно принявший себя за хозяина, и последующее беззвучное, тотальное поглощение бездной, не знающей ни хозяев, ни рабов, ни памяти.

Архонт медленно, с трудом развернул своё огромное, отказывающее тело.

Последние метры были похожи на вползание в небытие. Не плыть — ползти, волоча за собой тонны собственного умирающего вещества по прибрежному песку. Его движение больше не подчинялось воле; это было медленное, геологическое сползание, словно сам континент оползал в океан. Там, в знакомой бухте, где когда-то, в другой жизни, стоял его дом, а позже маячил в памяти как призрак базы Ами, теперь лежала лишь полоса гальки под холодным солнцем. И к этой полосе он пригнал своё тело — не тело, а ландшафт катастрофы.

Он был невообразим. Левиафан, сросшийся с абиссалью, рассыпался на берегу, как гора глины, подточенная прибоем. Щупальца, некогда способные ломать сталь, теперь бессильно волочились за ним, бесформенные и полупереваренные собственным метаболизмом. Панцирь, испещрённый геотермальными прожилками и биолюминесцентными узорами, треснул, обнажая тёмную, пульсирующую плоть, медленно сочащуюся в воду. Он был островом из плоти и камня, выброшенным на берег последним приливом его отчаяния. Из его чудовищной формы всё ещё исходило слабое, аритмичное свечение — последние искры нейронной активности в титаническом мозге.

И он увидел их.

Не в панике, не с оружием. Они стояли на взгорке, перед рядом примитивных домишек, сколоченных из обломков пластика, ржавого металла и выбеленных солёным ветром досок. Их поселение цеплялось за склон, как лишайник, на фоне грандиозных, безмолвных развалин мегаполиса, чьи стеклянные зубы чернели на горизонте. Люди. Десяток, другой. Одетые в грубые ткани, с лицами, выветренными морем и тяжёлым трудом.

Они не убегали. Они смотрели. А потом, как один, опустились на колени.

Для них он не был чудовищем. Он был пророчеством, воплотившимся в плоти и свете. Старый человек с лицом, похожим на морёный дуб, поднял над головой резной деревянный тотем — грубое подобие спирали или щупальца. Женщины прижали к груди детей, но не чтобы укрыть, а чтобы показать. В их глазах не было страха. Было благоговейное, исступлённое принятие. Шёпот, нарастая, превратился в низкое, монотонное пение. Они молились. Они видели в нём бога смерти и возрождения, явившегося из пучины, чтобы ознаменовать конец одной эпохи и, возможно, начало другой. Исполин, выброшенный на берег, был для них священным знаком, последней и самой великой диковиной умирающего мира.

Сквозь нарастающий туман в сознании, сквозь спазмы отмирающих нервных узлов, Архонт заставил работать последние аналитические модули. Его сенсоры, тусклые и повреждённые, просканировали группу на берегу. Он искал знакомые маркеры — холодный отблеск «улучшенной» ДНК, причудливый узор генома «Глубинного».

Ничего.

Чистота была поразительной. Ни следов «гена Рассвета», ни намёка на наследие «Судного луча». Это был иной генетический код. Простой, архаичный, человеческий в своей первозданной, незамутнённой форме. Реликты. Потомки тех, кого волна великих катастроф и великих проектов обошла стороной. Тех, кто жил в тени титанов, кого не сочли достойным ни уничтожения, ни улучшения. Они пережили падение своих повелителей, как переживают бурю мыши в своих норках. И теперь, когда буря утихла, вышли на берег, чтобы встретить своего нового, невесть откуда взявшегося бога.

В этот момент вирус «Тишины», методично и неумолимо, добрался до сердца цитадели. До центральных узлов. Что-то щёлкнуло, как перегоревший предохранитель. Сознание Архонта не погасло — оно поплыло. Цельное полотно распалось на яркие, не связанные между собой фрагменты.

Всплыло лицо. Чёткое, как вчера. Ами на палубе «Колыбели», её мокрые волосы, прилипшие ко лбу, и глаза, полные не страха, а лихорадочной решимости. Запах озонованного воздуха и морской соли.

Затем — звук. Звонкий, переливчатый смех, вплетённый в щебетание гидролокаторов. Близнецы. Рин и Рэн, гоняющиеся за серебристой стайкой рыб, их синхронные тела — сама грация и радость.

И бумага. Жёлтый лист в клетку, выдранный из блокнота. На нём — неумелый, детский рисунок дельфина, под которым корявым почерком выведено: «Проект „Нептун“. Фаза 1. А.М.». Его рисунок. Его почерк. Его начало.

Обрывки. Осколки личности Алексея, не тронутые величием Архонта. Они всплывали и таяли, как пузыри в темноте, и с каждым таким пузырём что-то внутри окончательно и бесповоротно отключалось.

Он смотрел на людей на берегу. На эти простые, полные суеверного надежды лица. Они ждали знака. Слова. Чуда.

У него не было слов. Не было силы для сложной ментальной связи. Но оставалось что-то другое — чистая, нефильтрованная эманация. Он собрал последние крохи энергии, не тратя их на сопротивление вирусу, а направив вовне.

Он послал им не мысль, а пакет ощущений. Простой и прямой, как удар тока.

Спокойствие.

Бездонный, всеобъемлющий покой абиссальных равнин, где давление не давит, а обнимает.

Красота. Ослепительная, немыслимая симфония красок и форм кораллового рифа, танцующего в луче подводного солнца.

Боль. Глухая, вселенская скорбь ошибки. Не раскаяние, а осознание неверного шага, за которым последовало бесконечное падение.

Уверенность. Уверенность, что океан это не угроза, это их общая колыбель.

Этот импульс, лишённый слов и образов, пронзил воду и воздух, ударил в грудь каждому, кто стоял на берегу. Люди замерли, вдохнув разом, их глаза расширились. Они не поняли. Они прочувствовали. В их душах отозвалось эхо океана и эхо потери — дар и предостережение от умирающего бога.