Архонт смотрел на жемчуг, сверкавший в отблесках его собственного, тускнеющего свечения. В этих круглых, холодных шариках была заключена вся история его народа: терпение, красота, мастерство, связь с океаном. И теперь они валялись в грязи, рядом с обглоданными останками своего создателя. В этом была какая-то чудовищная, законченная поэзия. Цивилизация, способная создавать такое, была сведена к состоянию, при котором её творения становились просто мусором на морском дне, ничем не отличающимся от ракушки или камня.

Он не поднял ожерелье. Что бы он с ним сделал? Надел? Сохранил? Некому было показывать. Не для кого хранить память. Он оставил его лежать. Пусть жемчуг постепенно врастёт в камень, станет частью геологической летописи, немым свидетельством для тех, кто, возможно, никогда не придёт.

И так было везде.

По мере того как он, этот плывущий остров скорби, приближался к бывшим центрам жизни своего народа, свидетельства не множились. Они, как ни парадоксально, исчезали.

Он достиг района Японского моря, где по данным сканов когда-то кипела жизнь: несколько крупных подводных поселений в термальных оазисах, фермы по выращиванию люминесцентного планктона, обсерватории для наблюдения за поверхностью. То, что он увидел вместо этого, было пустотой. Не просто отсутствием жизни, а намеренной, вычищенной пустотой.

Пещеры, которые должны были сиять изнутри огнями биолюминесценции зияли чёрными, безжизненными провалами. Ни следов укреплений, ни остатков жилых модулей, ни даже мусора. Всё, что можно было унести течением, было унесено. На каменистом дне перед входами лежали лишь кости. Но уже не те, что можно было опознать. Не целые скелеты, а фрагменты. Длинные, тонкие кости конечностей, поломанные и отполированные водой до состояния гладких, белых палок. Обломки тазовых костей, похожие на причудливые камни. Черепа, которые волны и падальщики очистили так тщательно, что они потеряли всякую индивидуальность, превратившись в универсальные символы смерти. Их невозможно было идентифицировать. Это были просто… останки. Анонимные. Обезличенные. Как щепки после кораблекрушения.

Он проплыл над дном бывшей фермы. Ни следов конструкций, ни каркасов. Только ровная, утрамбованная илом площадка и опять же — россыпи белых фрагментов. Океан, его великий уборщик, уже проделал свою работу. Он разобрал цивилизацию на составные части, перемолол её артефакты в песок, а её носителей — в эти анонимные кальциевые осколки. Процесс распада не остановился на когнитивном уровне. Он пошёл дальше, к физическому, к полному растворению в экосистеме. «Глубинные» не просто умерли. Их стёрли. Сначала изнутри, потом и снаружи. Стирание разума было лишь прелюдией к этому тотальному, физическому растворению в океане, который они считали домом.

Ирония была полной, завершённой и абсолютно беспощадной. Они боролись за океан, защищали его, строили в нём свою культуру. И в конце концов океан, равнодушный и вечный, просто… принял их обратно. Не как хозяев, не как детей, а как органическое удобрение. Как ресурс. Они вернулись в пищевую цепь, которую на миг вознамерились превзойти.

Архонт замер на месте, его гигантское тело, теряющее синхронность, колебалось в слабом течении. Он смотрел «глазами» своих рассеянных сенсоров на это вычищенное, анонимное дно. Здесь не было ничего, за что можно было бы зацепиться памяти. Ни памятника, ни руин, ни даже ясной могилы. Был лишь фундаментальный, геологический факт: когда-то здесь была жизнь. Теперь её нет. Всё остальное — детали, которые время уже стёрло.

Его дрейф, медленный и неотвратимый, как движение континентальной плиты, привёл его к финальной точке. Не к географическому центру, а к эпицентру его личной вселенной. В Осакский залив.

Он помнил координаты с точностью навигационной системы. Помнил не картой, а совокупностью ощущений: специфический химический состав воды здесь, смесь пресных стоков и океанской соли; характерный рельеф дна, образованный оползнями времён Великого Потопа; слабый, но стабильный термальный поток из разлома в пяти километрах к юго-востоку. И память. Память о сигнатуре. О том уникальном узоре мыслей, который исходил отсюда и принадлежал одному существу — Ами. Её ментальный отпечаток был для него как маяк, как самая яркая звезда в личном созвездии. Даже когда сеть умолкла, в его памяти оставалось эхо её последнего, отчаянного крика: «АЛЕКСЕЙ!»

Теперь он был здесь.

Там, где по всем данным должна была находиться база отряда Ами — скрытый, укреплённый комплекс в скальной породе, — зияла подводная пещера.

Не искусственное сооружение, не рукотворный тоннель. Природная полость, вымытая течениями за миллионы лет. Её вход, некогда маскировавшийся подвижными каменными плитами и камуфляжными полипами, теперь был просто чёрным провалом в тёмно-серой скале. Ни следов обработки, ни остатков укрепляющих балок из закалённого коралла. Ничего.

Архонт приблизился, и его колоссальное тело едва поместилось перед входом. Из пещеры, словно дыхание, исходил холод. Он протянул внутрь несколько наиболее чувствительных, ещё функционирующих щупалец-сенсоров. Свет его собственного тела, тусклый и неровный, выхватил из мрака картину.

Пещера была неглубока. И она была пуста. Абсолютно.

Дно усыпано обломками. Но это были не обломки техники или жилищ. Это были камни. Обычные, отколовшиеся от свода глыбы, поросшие теперь водорослями и актиниями. Между ними валялись кости. Но не крупные, не принадлежавшие существам размером с дельфиноида. Это были мелкие, лёгкие косточки рыб. Скумбрий, сельди, мелких донных обитателей. Видимо, пещера стала удобным укрытием для новой, примитивной жизни, которая уже забыла о предыдущих хозяевах. Ни следов органики Глубинных. Ни клочка ткани, ни обломка орудия, ни намёка на уголь от биогенной печи. Ничего.

Он провёл щупальцами по стенкам. Шершавый, необработанный базальт. Ни царапин от инструментов, ни следов шлифовки, ни характерных отпечатков от несущих конструкций. Если здесь что-то и было, то это «что-то» исчезло так полностью, будто его и не существовало. Словно сама память камня была стёрта.

Архонт замер. Его гигантское тело, и так едва поддерживающее плавучесть, на мгновение зависло в полной неподвижности. Все его сенсоры, все анализаторы подтверждали одно и то же: биологических следов пребывания разумных существ в радиусе десятка километра — ноль. Техногенных следов — ноль. Электромагнитных аномалий — ноль.

Здесь не было даже того, что он видел раньше — анонимных костей своего народа. Здесь не было вообще ничего. Только пустая, холодная, равнодушная пещера. Как будто Ами, её отряд, её база, её яростный, живой дух — всё это было галлюцинацией. Миражом, который рассеялся, не оставив даже тени.

Его сознание, всё ещё ясное в своей цитадели, метнулось к последним записям. К тому самому крику. Он воспроизвёл его с идеальной точностью. Голос Ами, искажённый болью и яростью, вибрировал в его памяти: «Что это?! Мы не понимаем! Они не отвечают! Они смотрят и не видят!... МЫ НЕ ПОНИМАЕМ, ЧТО ПРОИСХОДИТ»

Звук был живым, полным отчаяния и силы. А место, откуда он пришёл, было мертво. Абсолютно, безоговорочно мертво. Не разрушено. Не опустошено. Очищено. Приведено в состояние, предшествующее всякому разуму. В состояние простой геологии.

Пустота в пещере была страшнее любого трупа. Труп ещё что-то значит. Труп — это свидетельство. Эта пустота была отрицанием. Отрицанием самого факта, что они здесь когда-то были.

И в этот момент, стоя перед чёрным провалом, который когда-то был домом для одного из лучших его воинов, Архонт достиг дна понимания.

До этого были данные, анализ, логические выводы. Были свидетельства, кости, обглоданные скелеты. Теперь же понимание пришло не как мысль, а как физическое ощущение. Холод, пронизывающий его ядро. Тишина, звонящая в его атрофирующихся сенсорах. Пустота, втягивающая в себя последние остатки его воли.

Он понял окончательно.

Его народ не исчез. Это слово было слишком мягким, слишком поэтичным, оно предполагало тайну, возможность ухода, трансформации. Нет.