Они были в ярости не от того, что договор был подписан, — с холодной ясностью думал аналитик из Совета национальной безопасности, молча наблюдавший за истерикой. — А от того, что их не пригласили к столу переговоров, где делили будущее. Их исключили из игры.

МОСКВА, КРЕМЛЬ

— Хитро, — произнёс один из постоянных членов Совбеза, разглядывая распечатанную карту с синим пятном океана. — Очень по-русски. Создали факт, а потом его легализовали. Без шума, без пыли.

— Австралийцы оказались прагматичнее, чем мы думали, — добавил другой. — Они поняли, что этот… Архонт, не собирается с ними воевать. Он предлагает бизнес. А с бизнесом надо договариваться.

— Наша позиция? — спросил председательствующий.

— Выжидательная. Но с намёком на открытость. У нас тоже есть длинная береговая линия и… изменённое население. Возможно, это новая форма экспансии. Без танков.

БРЮССЕЛЬ, ШТАБ-КВАРТИРА НАТО

— Это катастрофа для системы коллективной безопасности! — заявил представитель одной из стран-участниц. — Мы не можем допустить существования неподконтрольного образования с таким потенциалом!

— А что вы предлагаете? — сухо спросил представитель Франции. — Объявить войну океану? Наши ВМС могут патрулировать, но не могут оккупировать воду. Австралия — суверенная страна. Она имела право на этот шаг.

— Они нарушили солидарность! — настаивал первый.

— Они спасли свою экономику, — парировал второй. — Может, и нам стоит задуматься, вместо того чтобы рычать.

Пока в старых столицах кипели страсти, карта мира менялась на практике. В течение нескольких дней, словно по тайному сигналу, все страны Тихоокеанского региона — от Новой Зеландии и Индонезии до Чили и Перу — одно за другим заявили о признании Абиссального Союза. Их правительства, столкнувшиеся с тем, что большая часть их граждан тоже несла в себе «семя Бездны», сделали простой выбор. Они не хотели гражданской войны. Они не хотели делить свои нации. Они предпочли легализовать неизбежное и войти в новую эру не изгоями, а партнёрами.

Двери в новый мир захлопнулись для старых держав прежде, чем они успели сообразить, что он уже наступил. Их гнев был ярок и громок, но абсолютно бессилен. Будущее плыло по новому курсу, и на его борту их не было.

Зал заседаний парламента Австралии, обычно дышавший тяжёлым дыханием истории и политических компромиссов, сегодня напоминал съёмочную площадку фантастического блокбастера. Воздух вибрировал от гулких шагов техников и резких команд режиссёра, нанятого для трансляции события мирового масштаба.

— Проверяем камеру три! Свет на протокольные места! — разносилось под сводами, обычно слышавшими лишь парламентские прения.

Роб МакКензи, стоя в стороне, с холодным интересом наблюдал за процессом. Его взгляд скользнул по знакомому интерьеру, который преображался на его глазах. Рядом с привычным синим полотнищем с Южным Крестом, символом сухопутной истории и британского наследия, техники водружали другую конструкцию. На древке закрепили вертикальное полотнище с градиентом — от пронзительной лазури у основания до бездонной, почти чёрной синевы на свободном краю. И в центре этого цветового перехода от поверхности к пучине — три сплетённых кольца.

Трискелион Бездны, — мысленно произнёс МакКензи, изучая символ. При дневном свете кольца казались сделанными из матового серебра, но при определённом угле наклона на них вспыхивали отсветы, напоминающие биолюминесцентное свечение медуз. Вода, Плоть, Разум. Или Сообщество, Знание, Глубина. Хитро. Никаких щупалец, никаких клыков. Только сложность и намёк на вечное движение. Они учатся говорить на нашем языке. На языке символов.

— Министр, просим на репетицию, — позвал его церемониймейстер, нервно теребя галстук. — Нужно отрепетировать момент рукопожатия.

МакКензи медленно подошёл к отмеченной на полу точке. Напротив него встал Артур Локвуд, «представитель» Абиссального Союза, всё такой же безупречный и невозмутимый. Они отработали сухое, официальное рукопожатие. Никаких улыбок. Только взаимное признание.

— Теперь взгляд в камеру, пауза, — командовал режиссёр. — Помните, господа, весь мир будет это видеть.

Весь мир будет видеть самый тщательно поставленный спектакль в истории, — думал МакКензи, глядя в безжалостный глаз объектива. Мы разыгрываем пьесу под названием «Рождение Нации». С декорациями, реквизитом и прописанными ролями. Я — прагматичный министр, заключающий выгодную сделку. Он — адвокат, представляющий легитимное правительство. И где-то там, в темноте океана, режиссёр-левиафан наблюдает за нами.

Он отошёл в сторону, давая техникам поправить освещение. Его взгляд упал на группу журналистов, которых уже начали запускать в зал. Их лица были смесью любопытства, страха и профессионального азарта. Они видели историю, и это затмевало для них всю сюрреалистичность происходящего.

— Вся эта церемония была театром, — тихо, почти для себя, произнёс МакКензи, обращаясь к своему помощнику. — Отглаженные костюмы, выверенный протокол, специально сшитые флаги… Мы притворяемся, что это обычный дипломатический акт. Как подписание торгового соглашения с Новой Зеландией.

Он повернулся и снова посмотрел на сплетённые кольца, которые теперь навсегда будут ассоциироваться с новой силой на планете.

— Но театр, поставленный достаточно убедительно, становится политической реальностью. Завтра в каждой газете будет это фото. Флаг рядом с нашим. Подпись под документом. Юристы будут изучать его, политологи — анализировать. С этого дня мы были не сектой, не террористами, не сборищем мутантов. Мы стали субъектом международного права.

Он глубоко вздохнул, ощущая тяжесть этого решения. Оно было верным. Единственно возможным. Но от этого не становилось менее пугающим.

— Игру изменили навсегда. И мы… мы только что поменяли в ней свои фигуры. С пешек на королей. Или, — его взгляд снова стал отстранённым, — на других, более сложных игроков, правила для которых только предстоит написать.

Красная дорожка, ведущая к парадному входу парламента, напоминала растерзанный муравейник. Ослепительные вспышки сотен камер выхватывали из утреннего солнца каждый пылинку, каждую тревожную складку на лицах охраны. Журналисты, сгрудившиеся за барьером, напоминали стаю голодных хищников, готовых разорвать добычу. Они ждали зрелища. Ждали явления из бездны.

— Смотрите! Подъезжают! — чей-то крик пронзил гул толпы.

К подъезду плавно подкатил тёмный автомобиль с тонированными стёклами. Вся многосотенная толпа замерла в едином, напряжённом порыве. Сейчас. Сейчас из него выползет нечто. Существо со щупальцами. Человек-амфибия с перепонками. Или выйдет призрачная голограмма Архонта.

Дверь открылась. Первым вышел мужчина. Высокий, в безупречно сидящем тёмно-сером костюме, с кожаным портфелем в руке. За ним — женщина, её строгое платье-футляр и аккуратная причёска не оставляли места для фантазий. Ещё двое мужчин и одна женщина — все одного стиля, одного, негромкого, но уверенного склада.

Они не были «идеальными» людьми. При ближайшем рассмотрении, которое обеспечивали мощные телеобъективы, в их чертах угадывалась та самая «лёгкая изменённость». Слишком гладкая, лишённая пор кожа у одного. Слишком ясные, пронзительные глаза у другой, будто видевшие не в трёх, а в четырёх измерениях. У третьего — пальцы, казавшиеся чуть более гибкими, когда он поправил галстук. Но всё это было в пределах человеческой нормы. Эдакие «улучшенные» версии самих себя. Не мутанты, а… следующий шаг эволюции, тщательно замаскированный под дипломатический протокол.

— Боже… они выглядят как аудиторы из крупнейшей международной фирмы, — разочарованно прошептал кто-то из репортёров.

Их движения были экономичными и лишёнными суеты. Они не озирались на толпу, не улыбались. Лишь коротко кивнули официальным встречающим и ровным, деловым шагом направились к входу.