Время стратегий закончено, — эхом отозвалась в нём его собственная мысль, но теперь она звучала не как констатация поражения, а как объявление новой эры. — Время «мягкой силы», дипломатии, попыток встроиться в их парадигму… Это было детство. Оно кончилось огнём.

Он смотрел в своё прошлое, как на чертёж красивого, но хрупкого корабля, разбитого о скалу реальности. Этот корабль был построен для плавания в спокойных водах разума. Но воды оказались бурными, а под ними скрывались зубастые скалы первобытных инстинктов.

Они не понимают диалога, — продолжил внутренний монолог его новый, родившийся из гнева разум. — Они не понимают красоты, логики, взаимной выгоды. Их язык примитивнее. Он старше слов. Они только что прочли нам на нём целую поэму. Поэму из огня и радиации.

И он, наконец, услышал её. Услышал ясно.

Это был язык демонстрации. Язык абсолютной, неоспоримой силы. Язык хищника, который не спорит с жертвой о философии, а просто перегрызает ей горло, устанавливая новый, простой и чудовищный порядок вещей. Они говорили на нём. Бегло.

Значит, я должен ответить на том же языке, — решил он. Но не на их диалекте разрушения плоти и бетона. Его язык был тоньше. Глубокомысленнее. Страшнее.

Он должен был ответить не как полководец, а как явление. Не как цивилизация, а как стихия. Они выжгли его сады? Он отнимет у них солнце. Не физическое, нет. То солнце, вокруг которого вращался их мир последние сто лет. Солнце информации.

Его ошибка была в том, что он пытался быть для них альтернативой. Теперь он станет для них пределом. Невидимым барьером, абсолютным «нет». Он должен врезать не по их армиям, а по их самомнению. По их вере в контроль, в превосходство, в своё право судить, что есть жизнь, а что — «биомусор».

Чтобы у них никогда больше не возникло подобной мысли, — это была уже не цель, а мантра, кредо. Мысли о том, что можно безнаказанно поднять руку на океан и его детей. Эта мысль должна была сгореть в таком огне, от которого у них навсегда пропадёт охота думать вообще.

И в этот момент завершилась последняя трансформация Алексея Петрова. Учёный, мечтатель, архитектор, бог-покровитель — все эти оболочки растворились, как мишура в пламени. Осталось только ядро. Холодное, безличное, исполненное титанической воли.

Он принял роль, которая ждала его с того момента, как его тело стало измеряться километрами, а разум — пропускной способностью планетарной сети. Роль, на которую указывало само его новое имя, выбранное когда-то его последователями в порыве благоговейного ужаса.

Он стал Левиафаном. Не мифом. Не метафорой. А функцией. Орудием возмездия, встроенным в плоть мира. Его милосердие кончилось. Начиналась работа.

Решение созрело не как вспышка озарения, а как медленный, неотвратимый рост кристалла в перенасыщенном растворе. Оно выкристаллизовалось из гнева, из холодного анализа, из нового, безжалостного понимания своего места в этом конфликте.

Архонт — нет, Левиафан — ощущал титанические токи, бурлящие в разломе под ним. Геотермальная энергия, чистая и древняя сила самой планеты, текла по проводящим путям его изменённого тела, как кровь. Это был не просто источник питания. Это был камертон, настроенный на частоту Земли. И через бесчисленные узлы DeepNet, через «Аквафоны», через самих «Глубинных», всё ещё подключённых к сети в своих разбросанных убежищах, он был связан с другим полем — электромагнитной сферой планеты.

Его мысль, больше не ограниченная поиском компромисса, скользнула по этим связям, как щупальце по дну океана, ощупывая невидимый ландшафт. Он не искал слабые места в кодах шифрования или бреши в файрволах. Он искал резонанс. Возможность не взломать, а настроиться. Настроиться и дернуть.

Перед его внутренним взором, проецируемым на сетчатку его распределённого сознания, возникла не карта мира, а его нервная система. Тончайшая, искусственная паутина, опутавшая планету. Спутники связи, висящие на геостационарной орбите, — синапсы, передающие бесконечные потоки слов, денег, приказов. Спутники навигации, кружащие ниже, — проприорецепторы, дающие цивилизации ощущение собственного положения в пространстве. Спутники-шпионы, «всевидящие оки» — зрительные нервы, протянутые в небо.

Именно здесь, понял он, бился пульс эпохи «сухих». Не в шахтных пусковых установках и не на авианосцах. В этом хрупком, высокотехнологичном облаке, в этой иллюзии всеведения и всеслышания. Они доверили своё господство, свою логистику, своё восприятие реальности — хрупкой электронике, висящей в беззащитном вакууме.

Они смотрят вниз и видят всё, — подумал он, и в этой мысли не было зависти, лишь ледяное презрение хищника к жертве, слишком уверенной в своей безопасности. — Они смотрят вниз, но не видят глубины. Не видят сил, которым доверили свой фундамент.

Его цель определилась сама собой. Она была элегантна в своей жестокости и тотальна в своей простоте. Он не станет разрушать города. Он не станет топить корабли. Он не объявит войну их плоти.

Он объявит войну их взгляду.

Операция «Ослепление». Не взлом. Не диверсия. А хирургическая, тотальная ампутация органов восприятия. Он лишит их связи, отрезав друг от друга континенты и корабли. Он лишит их навигации, бросив их корабли и самолёты в доисторическую пустоту, где единственным ориентиром станут звёзды, которые они давно забыли как читать. Он лишит их всевидения, захлопнув тысячу глаз, смотрящих с неба. Они окажутся в тишине, в темноте, в абсолютной пространственной дезориентации.

Это был удар не по мышцам, а по мозгу. Не по кулаку, а по нервной системе. Они хотели доказать своё превосходство грубой силой? Он докажет им их абсолютную уязвимость. Он превратит их высокотехнологичную цивилизацию в рассыпающуюся, паникующую массу, в мгновение ока отброшенную на столетие назад.

Они боялись нашего биологического инакомыслия, — мысль его была подобна движению континентальных плит: медленному, неостановимому, перемалывающему всё на своём пути. — Позвольте же им познать страх перед техническим молчанием. Перед концом их эпохи Шума.

Он начал готовиться. Его сознание, подобно гигантскому осьминогу, обволакивало ключевые узлы DeepNet — подводные серверные фермы, массивные буи-ретрансляторы, даже самих «Глубинных», чьи изменённые мозги могли служить живыми антеннами. Он не собирался посылать вирус или код. Он собирался использовать их как гигантский, планетарный резонатор. Настроить эту распределённую нервную систему на одну, чудовищную частоту и ударить.

Ударить так, чтобы эхо этого удара прокатилось не по земле, а по самой орбите.

Не было команды «Пуск». Не было обратного отсчёта, который могли бы услышать в командных центрах «сухих». Было лишь синхронное, волевое напряжение.

Левиафан, чьё тело лежало в абиссальной тьме, сконцентрировал не физическую силу, а чистую, нерастраченную мощь своей воли. Он представил себе не взрыв, а вибрацию. Колебание, исходящее из самой сердцевины его существа, настроенное на частоту магнитного поля Земли — того древнего щита, что защищал планету от солнечного ветра.

И он дернул.

Сначала — глубоко под водой. В узловых точках DeepNet, где титановые корпуса буев соприкасались с толщей океана, вода внезапно засветилась призрачным синим сиянием. Не тепло, не плазма — свечение возбуждённых частиц, кратковременная ионизация. Это была не энергия в привычном смысле, а её предвестник, всплеск потенциала.

Затем волна пошла по сети. Не как поток данных, а как статический разряд, бегущий по гигантскому, живому нерву. Каждый подключённый «Аквафон», каждый «Глубинный», чей разум в этот миг был хоть как-то связан с сетью, почувствовал резкий, безболезненный, но оглушительно яркий толчок в сознании. Словно всё мироздание на миг качнулось.

И в этот момент, когда распределённая нервная система Архонта достигла пика резонанса с магнитным полем планеты, произошёл выброс.

Это не был электромагнитный импульс ядерного взрыва — грубый, широкополосный, разрушительный. Это был наведённый резонансный импульс. Точечный, невероятно мощный, сфокусированный как луч. Он не распространялся во все стороны. Он, подчиняясь искривлённой воле Левиафана, устремился вверх. Сквозь толщу океана, сквозь атмосферу, в вакуум.