Острова Фиджи, Самоа, Тонга. Для атоллов, чья максимальная высота над уровнем моря — три-четыре метра, даже ослабевшая волна стала полным и окончательным концом. Она прошла над ними, как каток над рисунком на песке. На несколько минут острова исчезли с лица Земли. Когда вода ушла, обратно в океан, она не оставила ничего, кроме стерильного, промытого до скального основания дна. Ни пальм, ни хижин, ни людей. Только мокрые камни под безразличным солнцем.

Залив Сагами, Япония. Здесь, за тысячи километров, волна пришла уже не стеной, а стремительным, тёмным валом высотой в пятнадцать метров. Она прорвала волноломы Иокогамы и Токио, как бумагу. Вода хлынула в улицы, превращая их в бурные протоки, сносила небоскрёбы, закручивая их в чудовищном водовороте вместе с поездами, вырванными с магнитных путей. Плавучие острова-мегаполисы перевернулись и ушли под воду. Родители Ами, жившие в старой, невысокой части Осаки в полукилометре от берега, даже не успели понять, что происходит. Их традиционный дом, переживший землетрясения и войны, был смыт за секунды, разобран на брёвна и черепицу всесокрушающей мощью, рождённой далёким, чужеродным гневом.

Манила, Филиппины. Город, привыкший к тайфунам, встретил нечто иное. Это был не ветер с дождём. Это был сам океан, пришедший в гости. Волна ворвалась в залив и пошла вверх по течению рек, обратила их вспять, затопила трущобы и бизнес-районы с одинаковой беспощадностью.

Петропавловск-Камчатский, Россия. Даже здесь, у холодных, негостеприимных берегов, море отозвалось. Менее высокая, но несущая чудовищную кинетическую энергию волна обрушилась на портовые сооружения, смяла рыболовецкий флот, как консервные банки, и взметнулась вверх по склонам вулканов, унося с собой вековые леса.

Вальпараисо, Чили. Последнее эхо катастрофы, преодолевшее весь Тихий океан, докатилось и сюда. Истощённая, но всё ещё могущественная, волна обрушилась на крутые холмы города, окрашенные в яркие цвета. Вода смыла краску, дома, память. Подтвердив простую истину: в мире, связанном океаном, нет чужих бед. Есть лишь общая участь, приходящая с приливом.

Они были в тихой бухте у побережья Сикоку, вдали от шумных городов, наблюдая за тренировкой молодых «глубинных» работе с течениями. Ами показывала Рин и Рэн, как чувствовать малейшие изменения в плотности и температуре воды — искусство, недоступное даже многим их сородичам. Внезапно, её движения замерли. Она не услышала взрывов. Она почувствовала их.

Сначала это было как далёкий, глухой удар по телу планеты, отозвавшийся в её собственном позвоночнике. Затем — волна паники, ужаса и невыразимой боли, донесшаяся через DeepNet с юга, из тех мест, что она когда-то называла домом «Колыбели». Это была агония тысяч. Она вскрикнула, схватившись за голову, пытаясь отгородиться от этого шквала чужих смертей. Близнецы мгновенно сомкнулись вокруг неё, их общее поле пытаясь служить щитом.

— Держись, — мысленно прошептала Рин, её собственное сознание дрожало от отражённой боли. — Это далеко. Это не здесь.

Но Ами уже не слышала. Потому что сквозь общий рёв страха и гибели к ней прорвалось нечто знакомое. Тонкое, как паутина, привычное, как собственное дыхание. Ментальный отпечаток двух жизней, которые она знала с самого детства. Спокойный, размеренный ритм отца, мастера по ремонту судовых двигателей, чьи руки пахли машинным маслом и морем. И тёплый, заботливый узор матери, преподававшей каллиграфию, чьи движения были плавными, как течение реки.

В этот миг, в бухте у Сикоку, Ами снова стала маленькой девочей, засыпающей под тихий гул токийского трафика и нежный голос матери, рассказывающей старые сказки.

И этот узор — разорвался.

Не с криком. С тихим, хрустальным звуком ломающейся ветки. Два ярких, родных огонька в тёмной ткани её восприятия погасли. Одновременно. Мгновенно. Без агонии, без последней мысли. Просто… перестали быть.

Ами не крикнула. Воздух из её лёгких вышел одним коротким, беззвучным выдохом. Её глаза, способные различать оттенки в кромешной тьме, увидели только белую, ослепляющую пустоту. А затем из её горла вырвался звук, которого не мог бы издать ни один человек. Низкочастотный стон, ниже порога человеческого слуха, но от которого задрожала вода вокруг. Это был крик эхолокации, обращённый в никуда. Импульс чистого отчаяния, посланный в океан в тщетной надежде получить ответный щелчок, отражение, признак существования. Но эхо не вернулось. Только безмолвие.

Её тело, идеально приспособленное к давлению и холоду, вдруг стало чужеродным, тяжёлым, бесполезным. Она обхватила себя руками, согнувшись пополам в воде, будто от удара в живот. Рин и Рэн, всё ещё связанные с ней, накрылись волной её горя. Они почувствовали не просто смерть. Они почувствовали исчезновение дома. Ту самую точку на карте мира и души, куда можно было вернуться, которая давала опору, даже когда её отвергали. И эта точка была стёрта.

— Мама… Папа… — это был не голос, а сломанный ментальный шёпот, обрывок мысли ребёнка.

Вода вокруг них, казалось, на мгновение застыла, сочувствуя. Даже океан, безразличный к миллионам смертей, отозвался на эту частную, вселенскую катастрофу. Ами не плакала. Слёзы были для существ, дышащих воздухом. Она просто висела в толще воды, разбитая, а её глубинный крик, подобный песне раненого кита, расходился кругами, рассказывая всему живому о том, что только что мир лишился двух тихих, хороших огней.

Боль была всепоглощающей, но её прервал другой сигнал — уже не ментальный, а физический. Давление. Вода вокруг них внезапно затрепетала, а затем ритмично, с нарастающей силой, начала толкать их в сторону берега. Это была не волна — её фронт уже прошёл, сокрушительный и быстрый. Это была обратка, отлив чудовищной силы, засасывающий всё обратно в океан, который теперь приходил в новое равновесие.

И вместе с водой потащило обломки. И людей.

— Смотри! — крикнула Рэн, указывая на поверхность, где в сумеречном свете катастрофы метались тёмные пятна.

Это были «сухие». Жители прибрежных посёлков, рыбаки, те, кто пережил первый удар цунами на плаву или в полуразрушенных домах. Они боролись с течением, захлёбывались, цеплялись за обломки, издавая беззвучные с поверхности, но хорошо слышимые под водой крики ужаса.

Вода у берега Осакского залива уже не была водой. Она была коричневым, бурлящим бульоном из обломков, грязи, нефти и тел. Волна, пришедшая сюда ослабевшей, но всё ещё двадцатиметровой стеной, не накрыла город — она его смяла, перемешала и выплюнула обратно в море эту чудовищную кашу. То, что несколько часов назад было набережными, парками, домами, теперь было единым, вращающимся хаосом, где невозможно было отличить балку от кости.

И в этот хаос, движимые инстинктом, который оказался сильнее страха и даже горя, бросились трое. Ами, её форма осьминопа идеально приспособленная для мощных, цепких движений в бурной воде. Рин и Рэн, дельфиноиды, чья синхронность превращалась в сверхъестественную эффективность поиска. Они не сговаривались. Они действовали как единый организм, вскрывая раздавленные автомобили, вытаскивая из окон полуразрушенных домов тех, кто ещё барахтался, кто кричал, кто молча цеплялся за жизнь.

Сначала был азарт. Слепая, отчаянная ярость против смерти. Ами обвивала щупальцем бетонную плиту, удерживая её, пока Рэн проныривал в темноту под ней и вытаскивал ребёнка. Рин, её гидролокационные щелчки прорезая муть, вела их к слабому сердцебиению под грудой обломков. Они спасали. Одного. Другого. Третьего. Оттаскивали на относительно спокойную глубину, где несколько уцелевших лодок пытались принимать людей.

Но с каждым спасённым приходящее осознание становилось всё тяжелее. Хаос был не просто масштабным. Он был тотальным. На каждый слабый крик, который они улавливали, приходились сотни мест тишины, где жизнь уже оборвалась. Они вытащили женщину из развороченного автобуса, а через минуту обрушилась стена, под которой они слышали ещё голоса. Они спасли старика, державшегося за дерево, но не смогли даже приблизиться к горящему жилому комплексу, где в ловушке оставались сотни — жар плавил их кожу даже на расстоянии.