— И они предлагают нам стать союзниками в этом удалении.

— Они предлагают нам стать соучастниками в акте выживания. Homo sapiens против того, что хочет занять его место. Биология, а не идеология. Здесь у нас разногласий нет.

В Париже, за изящным столом в историческом особняке, французский дипломат с безупречной репутацией слушал британского коллегу. Звучала не английская, а латынь — мёртвый язык, который не прослушают даже гипотетические алгоритмы Архонта.

— «Consensus omnium nationum nuclearium», — произнёс британец, и слова повисли в воздухе, как приговор. Согласие всех ядерных наций.

— «Ad extirpandam pestem biologicam», — кивнул француз. Для искоренения биологической чумы. — Формально мы выведем силы. Скажем о «гуманитарной катастрофе». А фактически… фактически мы дадим им воздушный коридор и отведём флот.

— Выбора нет. Они показали, что могут отключить наш радар, наш GPS. Если завтра они решат отключить системы ПВО над Парижем или Лондоном, чтобы впустить что-то похуже бомб? Мы утратили цифровой суверенитет. Остался только суверенитет силы. И он требует превентивного удара.

Согласие было достигнуто. Не на бумаге. В серии красноречивых молчаний, кивков, намёков. Все "сухие" обладатели ядерного арсенала, от Пакистана до Израиля, внезапно обнаружили себя по одну сторону баррикады. Баррикады, отделявшей человека разумного от того, что он уже не считал собой.

На этом фоне началась вторая, тихая операция. Под видом «чрезвычайных гуманитарных рейсов» и «внеплановых учений» из портов Сиднея, Мельбурна и Перта один за другим выходили корабли и самолёты. Они забирали не всех. Только ключевой персонал корпораций, дипломатов с семьями, некоторых учёных. В прессе это объясняли «вспышкой неизученного морского патогена» и «рекомендациями ВОЗ». Наблюдатели, оставшиеся на земле, с тревогой смотрели, как уплывает последняя видимая связь с большим миром. В воздухе Австралии повисло тяжёлое, необъяснимое предчувствие конца.

А в глубине Тихого океана, в кромешной тьме, где не работали спутники, заняли позиции стальные левиафаны прошлой эры. Атомные подводные лодки с выгравированными на ракетах именами «Миротворец», «Тайфун», «Цзинь». Их команды получили запечатанные пакеты с координатами. Координаты вели не к военным базам, не к столицам. Они вели к красочно описанным в туристических проспектах участкам Большого Барьерного рифа, к заливу Порт-Джексон у Сиднея, к проливу Кука у Новой Зеландии. К местам, которые на их секретных картах теперь помечались не как природные достопримечательности, а как «Объект К-1. Инкубатор Альфа».

Не все могли примириться с новой, чудовищной простотой выбора. В залах заседаний, в курилках генштабов, в тишине личных кабинетов оставались те, чья совесть или просто человеческая психика отказывалась переваривать «хирургическую» логику.

В Пентагоне генерал в отставке, ветеран трёх войн, человек с лицом, изрезанным шрамами и морщинами, встал перед комитетом. Его руки дрожали, но голос был твёрд.

— Вы отдаёте приказ на уничтожение, — сказал он, глядя в глаза тем, кто когда-то был его подчинёнными. — Не на войну. На бойню. Вы бомбите воду. Вы испарите океан у берегов целого континента. И вы называете это хирургией? Это ампутация планеты!

Ему отвечал молодой, чистый аналитик, глаза которого видели только графики и модели.

— Сэр, с уважением, но вы мыслите категориями вчерашнего дня. Мы не воюем с армией. Мы устраняем угрозу. Представьте, что у человечества обнаружена смертельная, заразная опухоль, которая к тому же разумна и хочет заменить собой здоровые ткани. Мы что, будем уговаривать её?

В Лондоне член парламента от правящей партии, известный своей принципиальностью, устроил скандал на закрытом брифинге.

— Это безумие! Мы собираемся совершить самое чудовищное военное преступление в истории под предлогом… биологической безопасности? Мы что, вернулись в средневековье, где больных чумой сжигали вместе с домами?

Его взял в сторону старший коллега, лицо которого было пепельно-серым.

— Джеймс, ты не понял. Речь не о преступлении. Речь о вымирании. Один вид, другой вид. Наши дети или их… отродья. Звучит ужасно, но таков закон природы. И сейчас природа поставила нас перед выбором: мы или они. Третьего не дано. Мы можем сохранить моральное превосходство и исчезнуть. Или мы можем сделать эту, грязную, чудовищную работу и выжить. История, если она останется, будет судить не победителей, а тех, кто дал себя уничтожить из чувства ложной жалости.

— Миллионы мутантов сейчас. Или миллиарды нормальных людей — наших людей, с нашей ДНК, с нашей культурой, с нашим будущим — через поколение. Выбирайте. Это не война. Это — селекция. И эволюция не спрашивает разрешения у морали. Она просто оставляет в живых тех, кто сделал правильный выбор. Мы — те, кто делает выбор за вид. Это наша ответственность. Наш долг перед тем, что называется человечеством.

Эти слова, как кислотный дождь, разъедали последние барьеры. Они подменяли ужас перед злодеянием — ужасом перед небытием целого мира. Они превращали массовое убийство в акт видовой гигиены. После таких разговоров оппоненты не спорили. Они либо молча отступали, сломленные, либо их просто изолировали — отстраняли от решений, отправляли в «творческий отпуск», запирали в информационном вакууме.

Колебания были подавлены. Не силой, а страхом. Страхом исчезновения. В прочном стальном ядре решения уже не осталось трещин. Оставалось только нажать кнопку. И мир затаил дыхание, не зная, что это дыхание — предсмертное.

Самый жестокий, самый действенный аргумент звучал всегда один и тот же, и его произносили с ледяным, почти священным спокойствием. В кабинете президента США, когда один из советников, бывший гуманитарий, попытался заговорить о ценности каждой жизни, его оборвал голос советника по науке:

— Миллионы мутантов сейчас. Или миллиарды нормальных людей — наших людей, с нашей ДНК, с нашей культурой, с нашим будущим — через поколение. Выбирайте. Это не война. Это — селекция. И эволюция не спрашивает разрешения у морали. Она просто оставляет в живых тех, кто сделал правильный выбор. Мы — те, кто делает выбор за вид. Это наша ответственность. Наш долг перед тем, что называется человечеством.

Эти слова, как кислотный дождь, разъедали последние барьеры. Они подменяли ужас перед злодеянием — ужасом перед небытием целого мира. Они превращали массовое убийство в акт видовой гигиены. После таких разговоров оппоненты не спорили. Они либо молча отступали, сломленные, либо их просто изолировали — отстраняли от решений, отправляли в «творческий отпуск», запирали в информационном вакууме.

Колебания были подавлены. Не силой, а страхом. Страхом исчезновения. В прочном стальном ядре решения уже не осталось трещин. Оставалось только нажать кнопку. И мир затаил дыхание, не зная, что это дыхание — предсмертное.

Овальный кабинет казался застывшим в янтаре вечернего света, просачивающегося сквозь высокие окна. Но это была не пауза размышления. Это была тишина после свершившегося внутреннего выбора. Президент сидел за своим столом, «Резолюцией №1» об операции «Горящий Риф» перед ним. Ручка — тяжёлая, тёмная, наследственная реликвия — лежала рядом, немым укором и символом власти одновременно.

Он поднял глаза. В комнате не было никого, кроме него и голограммы председателя Объединённого комитета начальников штабов, мерцающей в углу. Даже секретари и охрана были выведены за пределы этажа. Этот миг должен был остаться между ним, тишиной и историей.

— Все альтернативы исчерпаны? — спросил президент, и его голос прозвучал глухо, как будто доносился из-под толщи воды.

— Все, сэр, — ответил голос из динамиков, лишённый тембра, чистый сигнал. — Политические — заблокированы Австралией и самой логикой их существования. Экономические — они создали автономную систему. Технологические — они опережают нас в адаптации к среде. Информационные — мы потеряли контроль над нарративом. Остаётся только физическое устранение плацдарма.