Президент Соединённых Штатов сидел во главе стола, его обычно подтянутое, фотогеничное лицо казалось запавшим, кожа — сероватой, как бумага старого документа. Перед ним лежал один листок. Отчёт разведки о последствиях операции «Чистое море». Итог был вынесен в первую строку жирным шрифтом: «СТРАТЕГИЧЕСКИЙ ПРОЗРАЧНЫЙ ПРОВАЛ. ДОВЕРИЕ КОАЛИЦИИ ПОДОРВАНО. ИНИЦИАТИВА БЕЗВОЗВРАТНО УТРАЧЕНА».

— Повторите для всех присутствующих, — тихо, но чётко произнёс президент, не отрывая взгляда от бумаги. — Последствия. По пунктам.

Директор Национальной разведки, женщина с лицом, вырезанным из гранита, откашлялась. Её голос был лишён интонаций, как голос синтезатора, зачитывающего некролог.

— Пункт первый. Имиджевые потери. В незападных медиапространствах мы теперь — «пираты двадцать первого века». В нейтральных — «неуклюжий гегемон». В союзнических — «непредсказуемая сила, создающая кризисы вместо их решения». Хэштег #YankeePirates набрал двести миллионов упоминаний. Пункт второй. Экономические. Аквафоны, которые мы «подарили» портовым рабочим, уже продаются на чёрных рынках Детройта, Лиона и Гамбурга. Их стоимость упала до символической, доступность возросла на тысячу процентов. Мы своими руками выполнили квоту распространения DeepTelecom на десятилетие вперёд. Пункт третий. Политические. Австралия окончательно закрепилась в роли «нейтрального буфера», отвергнув любую дальнейшую координацию. Страны Тихоокеанского региона в панике, но их элиты видят в нас не защитника, а источник хаоса. Солидарность коалиции трещит по швам.

Она сделала паузу, и в этой паузе повисло нечто более страшное, чем цифры.

— Пункт четвёртый. И самый главный. Операционный. Мы исчерпали инструментарий. Дипломатия — бесполезна, они игнорируют наши институты. Экономическое давление — невозможно, их экономика основана на недоступных нам ресурсах и параллельной финансовой системе. Локальная военная сила — продемонстрировала свою полную неадекватность против распределённой, биологической угрозы. Мы… — она впервые запнулась, подбирая слово, — мы бессильны. В классическом понимании власти. У нас нет рычагов.

В зале воцарилась тишина, которую нарушил только скрежет зубами председателя Объединённого комитета начальников штабов. Его кулаки были сжаты так, что костяшки побелели.

— Мы не бессильны, — прошипел он. — У нас есть ракеты. Бомбы. Армии.

— Которые не могут оккупировать воду, адмирал, — холодно парировала директор. — Которые не могут отличить мутанта от человека, пока он не нырнёт. Которые становятся посмешищем, когда захватывают корабль с игрушками. Наше оружие создано для войны прошлого века. Для войны с такими же, как мы. А они — другие.

Именно в этот момент, в гуле подавленных голосов и гуле кондиционеров, и родилась мысль. Она не пришла как озарение. Она выползла из самого тёмного угла коллективного бессилия, как последний, отчаянный выход из тупика. Её высказал не военный, а гражданский советник, специалист по биобезопасности, до этого сидевший молча. Доктор Эдриан Фрост, человек с тихим голосом и глазами, видевшими не страны, а популяции, не идеологии, а генетические цепочки.

— Господин президент, уважаемые коллеги, — он заговорил так тихо, что все невольно притихли. — Мы продолжаем обсуждать тактику. Поражения, победы, имидж. Мы упускаем суть. Суть не в том, что мы проиграли сражение. Суть в том, что мы проигрываем войну. И не военную.

Он нажал кнопку, и на экране позади президента всплыли не карты с флотами, а графики. Динамические модели, диаграммы роста.

— Перед вами не политическая или военная угроза. Перед вами — угроза экзистенциальная. Биологическая. Я говорю не о вирусе. Я говорю о замещении. — Его палец ткнул в кривую, стремительно уходившую вверх. — Это — прогнозируемый рост носителей так называемого «гена Бездны». Уже сейчас, по нашим консервативным оценкам, это тридцать два процента населения планеты, находящегося в зоне первичного воздействия. Но это не статичная цифра. Это инкубатор.

Он переключил слайд. Появились гипотетические изображения: карта мира через десять, двадцать, пятьдесят лет. Синий цвет — зона генетического доминирования «Глубинных» — медленно, неотвратимо расползался от побережий вглубь континентов.

— Они не завоёвывают территории танками. Они их заселяют. На уровне ДНК. Каждый ребёнок, рождённый от носителя гена, имеет высокую вероятность наследовать эту латентную программу. А их культура, их сеть, их… их «мечта», — он произнёс это слово с ледяным презрением, — делает активацию этой программы желанной. Они предлагают не просто другой образ жизни. Они предлагают другую биологическую судьбу. И наша молодёжь, как мы видим, выбирает её. Добровольно.

Доктор Фрост обвёл взглядом зал, и в его глазах не было ни страха, ни ненависти. Была лишь холодная, клиническая констатация патологии.

— Через два поколения, — продолжил он, — вопрос «с нами или с ними» перестанет быть политическим. Он станет таксономическим. Они будут большинством. Мы — реликтовой, вымирающей ветвью, запертой на отравленных, перенаселённых островках суши, которые они, возможно, великодушно оставят нам в качестве заповедника. Они сделают нас не просто нерелевантными. Они сделают нас прошлым. Архаичным приложением к отчёту об эволюции.

В комнате стало так тихо, что был слышен лёгкий гул процессоров в стенах.

— И где, по вашим оценкам, доктор, находится эпицентр этого… инкубатора? — спросил президент, и его голос звучал глухо, как будто издалека.

Доктор Фрост снова нажал кнопку. На карте мира зажглась одна-единственная точка, огромный континент-остров, целиком лежавший в зоне первичного излучения «Судного луча». Австралия.

— Здесь, — сказал он просто. — Это не просто государство-предатель. Это — плацдарм. Биологический котёл, где их культура легализована, их технологии внедрены, их генетический код не является тайной, а становится нормой. Это рассадник. Источник заражения для всей планеты. Пока он существует, пока он поставляет им легитимность, ресурсы и, самое главное, человеческий материал, эта кривая, — он ткнул пальцем в зловещий график, — будет неуклонно стремиться вверх. Все наши тактические поражения — лишь симптомы. Болезнь — вот она.

Он выключил экран и отодвинулся от пульта. Его доклад был закончен. Он не предлагал решений. Он лишь поставил диагноз. Но в пространстве между его словами и леденящим молчанием зала уже зрело то самое, невысказанное «финальное решение». Оно витало в воздухе, тяжёлое и невыносимое, как запах озона перед ударом молнии. Это был уже не вопрос «как победить». Это был вопрос «как выжить». И ответ, который подсказывало отчаяние, был древним, как сам мир: чтобы спасти поле от заразы, выжигают не только сорняки, но и заражённую землю вокруг.

Решение, рождённое в Вашингтоне, не могло остаться в стенах Овального кабинета. Оно требовало согласия, а вернее — молчаливого соучастия всех, кто ещё держал в руках ключи от старого ада. Страх перед Архонтом был уже не политическим, а инстинктивным, видовым. И он оказался сильнее вековых противоречий.

Через зашифрованные каналы, по линиям прямой связи «красных телефонов», в бронированных залах посольств в нейтральных столицах — везде, куда не могло просочиться «эхо» DeepNet, — шли одни и те же переговоры. Их лейтмотивом был не вопрос «за или против», а холодная констатация общей участи.

В бункере под Москвой, где воздух пахнет сталью и старым страхом, генерал ГРУ, изучая американские материалы, мрачно хмыкнул:

— Их юристы постарались. «Стратегическая карантинная зачистка». Звучит почти по-нашему. По-советски.

— Риторика — их проблема, — отозвался представитель президента, его лицо было непроницаемо, как дверь шлюза. — Наша проблема — сеть. Этот… Архонт. Он уже слепой для спутников. Завтра станет глухим для подлодок. Послезавтра научится отключать системы наведения. Он не воюет. Он ампутирует органы чувств у государства. С ним нельзя договориться. Его можно только удалить. Как источник излучения.