Затем пришло известие о второй паре. Капитан Дженова и Лейтенант-инженер Рей. Год — ничего. Два года — тишина. Их медицинские карты начали зеркально повторять историю Кейрона и Элизы: безупречные анализы, углублённые исследования, растущее недоумение в глазах врачей.

Тревога, до этого тлеющая в узких кругах специалистов, вспыхнула ярче. На совещание в бункере вызвали доктора Реннер. Её лицо, прежде источавшее фанатичную уверенность, было жёстким, как камень.

— Два случая — это ещё не закономерность, — заявила она, но в её голосе впервые прозвучала не уверенность, а воля к этой уверенности. — Мы имеем дело со сложной многофакторной системой. Необходимо исключить внешние воздействия: питание, радиационный фон, возможные скрытые инфекции…

— Исключаем, — сухо прервал её генерал из службы безопасности. — Они живут в стерильных блоках, питаются по спецпайку, их мониторят лучше, чем реакторы. Что дальше, доктор?

Тем временем пришёл третий отчёт. Потом четвёртый. К концу пятого года с начала программы планового воспроизводства «Детей Рассвета» таких отчётов набрались тысячи. Тысячи идеальных пар. Тысячи пар, прошедших все проверки. Тысячи пар, которые не могли сделать одного-единственного, биологически естественного шага.

Жестокий вердикт был вынесен не судьёй, а совокупностью тысяч страниц отчётов, слившихся в один неопровержимый, математически выверенный вывод. Проект «Урожай» завершился. Его итог был оглашён в самом сердце Цитадели, в том самом Зале Совета Национальной Безопасности, где пятнадцать лет назад родилась идея «Рассвета». Воздух здесь был спёртым, как в склепе, несмотря на работу фильтров.

Председательствовал Верховный Координатор. Его лицо, обычно являвшее собой образец стальной выдержки, казалось высеченным из пепельного камня. По периметру стола сидели высшие генералы, члены Научного Совета и начальник службы безопасности – люди, чьи подписи под приказами определяли судьбу миллионов. Не было ни прессы, ни протоколистов. Только охрана за дверью и система глушения, издававшая едва слышный, назойливый гул.

Доктор Элис Реннер поднялась для доклада. Она не смотрела в глаза собравшимся. Её взгляд был прикован к стене, где мерцала проекция итогового графика – две кривые. Первая, зелёная, уверенно росла вверх, демонстрируя физическое и когнитивное превосходство «Детей Рассвета» над базовой популяцией. Вторая, красная, представляла собой идеальную, абсолютную прямую, лежащую на нулевой отметке. Кривая репродуктивной жизнеспособности.

– Совокупный анализ данных по когорте из семисот восьмидесяти трёх пар «Рассвета» репродуктивного возраста позволяет сформулировать окончательный вывод, – её голос был безжизненным, как голос синтезатора, зачитывающего некролог. – Коэффициент успешного зачатия составляет ноль процентов. Погрешность – статистически незначима. Мы имеем дело не с аномалией, а с системным, запрограммированным свойством.

В зале воцарилась мёртвая тишина, которую нарушил лишь лёгкий скрип кресла генерала.

– Свойством? – прошипел он. – Вы называете вырождение целого поколения «свойством»?

– Я называю это логическим следствием внедрённых модификаций, – поправила Реннер, и в её тоне прозвучала ледяная горечь учёного, вынужденного констатировать крашение своей модели. – «Геном Победы» был оптимизирован по принципу максимальной эффективности индивида в условиях хронического стресса и ограниченных ресурсов. В эту оптимизацию, как в расходную статью, попали все функции, не способствующие немедленному личному выживанию или выполнению боевой задачи.

Она переключила слайд. На экране возникла схематичная модель ДНК, где ключевые участки были подсвечены алым.

– Сложнейший механизм генетической рекомбинации – основа разнообразия и эволюционной пластичности вида – был сочтён «избыточным», энергозатратным и порождающим нежелательную изменчивость. Он был… упрощён. Фактически, выключен. Тело «Ребёнка Рассвета» видит в создании принципиально нового генетического кода не цель, а угрозу собственной стабильности. Оно производит гаметы, которые являются почти точными копиями собственных клеток. Они не способны к настоящему слиянию и зарождению новой жизни. Индивид совершенен. Вид – в тупике.

Слово «тупик» прозвучало как приговор, высеченный на граните.

– Откатить изменения? – Реннер горько усмехнулась, отвечая на немой вопрос в глазах Координатора. – Нет. Процедура «Рассвета» не была редактированием. Она была перепрошивкой базового биологического протокола. ДНК прошедших через неё не просто изменена – она искорежена новыми, искусственными регуляторными каскадами. Попытка «вернуть как было» приведёт не к исцелению, а к мгновенному коллапсу на клеточном уровне. Это необратимо.

Генерал службы безопасности, человек с лицом бульдога, медленно произнёс:

– Давайте проясним окончательно, доктор. Если я правильно понимаю ваш… доклад. Все, кто прошёл процедуру «Рассвета» – а это, на минуту, почти всё молодое поколение в анклавах первого уровня – не могут иметь детей. Вообще.

– Это так, – кивнула Реннер.

– А их потенциальные дети, эти самые «улучшенные», о которых нам прожужжали все уши, – они также не смогут иметь потомства?

– Они являются логическим продолжением программы. Их репродуктивная система сформирована на основе тех же принципов. Они стерильны от рождения. Биологический тупик абсолютен и наследуем. Если точнее – он и есть это наследие.

Верховный Координатор закрыл глаза. Казалось, он на секунду задремал. Но когда он вновь открыл их, в глубине провалившихся орбит горел холодный, безупречный свет осознания.

– Таким образом, – его голос был тих, но каждое слово падало, как гиря. – Цивилизация, которая должна была победить, обречена на вымирание. Наши дети – последние. Мы своими руками, во имя победы, уничтожили само будущее нашего вида.

Это не было вопросом. Это был приговор, вынесенный ими самим себе. В этой фразе заключалась вся чудовищная ирония их пути: они так боялись, что «Глубинные» отнимут у них мир, что отняли мир у своих собственных потомков. Наступила тишина, более страшная, чем любой взрыв. Они сидели в комнате, полной могущества, и осознавали себя правителями гибнущего корабля, который сами же и протаранили об скалу собственного высокомерия.

Информацию такого калибра невозможно было удержать за стальными дверями бункеров. Её не «утекли» – она просочилась, как радиация сквозь бетон, в виде обрывочных фраз, украденных отчётов, перешёптываний в стерильных коридорах лабораторий и в уборных казарм для элитного контингента. Слухи рождались в самой сердцевине системы, а потому были чудовищно правдоподобны.

Сначала это были шёпоты в столовых «Детей Рассвета»:

– Слышал, у пары из третьего блока опять ничего…

– Говорят, в медико-генетическом отделе аврал. Всех перепроверяют.

– Мне отец сказал… он в комитете снабжения… что заказали партию каких-то новых, суперсильных катализаторов. Для… исправления.

Потом в закрытых сетях для высокопоставленных детей стали появляться странные, быстро удаляемые посты с намёками: «Что, если наша сила – это билет в один конец?» или «Они продали нам вечность в обмен на завтра». Цензура работала на износ, вырезая целые ветки обсуждений, но метастазы паники уже проникли в самое сознание нового поколения.

Настоящий взрыв произошёл, когда один из молодых биотехников, сын члена Научного Совета, получив доступ к части сводок «Урожая», не выдержал. Он не стал делать широкой рассылки. Он пришёл в общий зал своего учебного центра, встал перед своими – такими же идеальными, такими же обречёнными – сверстниками и, глядя им в глаза, сказал то, что все уже подозревали:

– Нас обманули. Нас сделали не победителями. Нас сделали последними. У нас не будет детей. Никогда. Наш род заканчивается на нас.

Его скрутила охрана через тридцать секунд. Но эти тридцать секунд переломили хребет мифу. Слово было произнесено вслух. Оно висело в воздухе, осязаемое, как запах гари. Идеальная дисциплина «Детей Рассвета», державшаяся на вере в свою избранность, дала первую трещину.