Начались волнения. Не бунт с баррикадами – для этого поколения такие формы протеста были слишком иррациональны и «неэффективны». Это было тихое, леденящее кровь неповиновение. Отказы от выполнения плановых заданий, мотивированные «потерей стратегической перспективы». Групповые просьбы о встрече с командованием, на которых молодые люди и девушки с каменными лицами задавали один и тот же вопрос: «Правда ли, что мы – биологический тупик?». Массовые случаи психосоматических расстройств у прежде не болевших: внезапные потери сознания, мутизм, приступы тремора – как будто тело, узнав о своей генетической бессмысленности, начало отключаться.

Они чувствовали себя не просто обманутыми. Они чувствовали себя инструментами, которые использовали и выбросили. Весь их жизненный путь – тренировки, учеба, аскетизм, вера в миссию – рухнул в одно мгновение, обнажив чудовищную пустоту. Они были созданы для вечности, а оказались одноразовыми.

В их среде поползли новые, уже откровенно еретические мысли, передаваемые шёпотом или через защищённые каналы: «Если наше будущее – это ничто, то зачем их настоящее?», «Они испугались хаоса жизни и создали нас – живые памятники своему страху. Но памятники не продолжают род», «Мы – не эволюция. Мы – надгробие. Надгробие для Homo Sapiens».

Это была не ярость, а экзистенциальная агония целого поколения, увидевшего пропасть под ногами. Они были идеальными солдатами умирающей цивилизации. И это знание разъедало их железную дисциплину изнутри, превращая в холодную, беспощадную и безнадёжную решимость. Они ещё не знали, что с ней делать. Но тишина, воцарившаяся в их рядах, была страшнее любого крика. Это была тишина обречённых, которые начали медленно, неотвратимо поворачивать взгляд от врага внешнего – к тем, кто сотворил их такими.

Информация о катаклизме, поразившем цивилизацию «сухих», достигла Архонта не как триумфальный сигнал, а как сложный, диссонирующий аккорд в бесконечном потоке данных, который был его сознанием. Он не взламывал их шифры – они были для него прозрачны, как тонкая плёнка нефти на воде. Радиопереговоры, полные сдержанной паники; зашифрованные донесения с фронтов внутренней безопасности; судорожные, противоречивые приказы, отменяющие сами себя. Всё это складывалось в ясную, однозначную картину.

Они проиграли. Не ему, не океану. Они проиграли сами себе.

Видение, возникавшее в его беспредельном разуме, было лишённым злорадства. Перед ним не стоял образ поверженного врага. Перед ним, с кристальной, мучительной чёткостью, встал образ тех самых элитных котят.

Память, вечная и неизменная, услужливо подсказала детали из другой жизни: запах дешёвого освежителя в подъезде хрущёвки, плаксивый голос соседки: «…и всё чихает, МарьИванна, и глазки гноятся, а корм самый дорогой, породистый же…». Тогда это был лишь фон, раздражающий шум человеческой глупости. Теперь же эта картина обрела масштаб космической трагедии.

«Дети Рассвета» были именно такими котятами. Прекрасными, с идеальной шёрсткой и родословной, выведенными в стерильных условиях для выставок и ласк. Их совершенство было хрупким, купленным ценой утраты всего, что делает живое существо – жизнеспособным. Они не умели охотиться на крыс в подвале. Не знали, как найти воду в жару. Их иммунитет пасовал перед уличной грязью. Они были созданы для выставочного стенда, а не для мира.

Так и эти дети. Их геном был шедевром селекции, идеально оптимизированным для параметров искусственной, контролируемой среды цитадели. Но он оказался беспомощен перед главным вызовом природы – необходимостью продолжать себя. Они были лишены того самого «генетического хаоса», той священной случайности и избыточности, которая позволяла виду ошибаться, мутировать, приспосабливаться и выживать в меняющемся мире. Они были идеальными машинами для войны, которая сама по себе стала бессмысленной. И они были последними в своём роду.

Глубочайшая печаль, волна которой прокатилась по его распределённому сознанию, была не состраданием. Она была печалью учёного, наблюдающего крах грандиозного, но изначально порочного эксперимента. Печалью того, кто слишком поздно осознал, что его собственный путь когда-то балансировал на той же грани.

Я верил в силу, которую можно контролировать. Я строил новую жизнь, как инженер строит машину – с чертежами, расчётами, чёткой целью. Я смотрел на океан и видел в нём стройматериал для утопии. Я был таким же селекционером, как и они. Только моим материалом были не гены, а сознание, воля, мечта.

Его ошибка была иного порядка, но корень был тот же – высокомерная вера в то, что можно обойти древние, слепые и жестокие законы жизни, подменив их разумным замыслом. Он хотел создать цивилизацию «Глубинных» – гармоничную, разумную, свободную. И он создал её, но путь к этому был вымощен манипуляциями, обманом, кражей и холодной стратегией. Он создал не просто новый вид. Он создал народ-мстителя, чья душа была отравлена горем и ненавистью, народ, для которого война стала естественным состоянием. Он вывел свою породу. И его «котята», Ами и её воины, теперь охотились в тёмной воде, утратив ту самую мечту о гармонии, ради которой всё начиналось.

Наблюдая за агонией «сухих», он видел не победу, а зеркало. Зеркало, в котором отражалась его собственная, давняя трагедия: слепая вера в силу без мудрости, в форму без понимания сути. И теперь два вида, два этих «идеальных» творения рукотворной эволюции, шли к своему концу: одни – осознав свою биологическую бессмысленность, другие – утратив изначальный смысл своего существования, сведя его к вечной войне.

Он не испытывал торжества. Он испытывал тяжесть этой вселенской иронии, тихой и беспощадной, как давление в самой глубокой впадине. Жизнь, в своём слепом стремлении быть, всегда находила обходные пути, мутировала, выживала. А они, наделённые разумом, обрекли себя на вымирание, попытавшись эту жизнь улучшить.

Зал заседаний Общенационального Совета Безопасности напоминал склеп, высеченный в сердце горы. Сюда не доносились ни звуки войны, ни приглушённый ропот цитадели. Толщина бетона и свинца гарантировала абсолютную изоляцию. Воздух, циркулировавший по замкнутому контуру, пах озоном и сталью. За длинным полированным столом из тёмного дерева, свидетелем когда-то иных, более торжественных совещаний, сидели десять человек. Десять людей, в чьих руках всё ещё находилась формальная власть над тем, что осталось от цивилизации «сухих». Их лица были пепельными масками, на которых читалось лишь истощение и какая-то новая, ледяная решимость. Трибуны для прессы пустовали. Протоколист с выключенным планшетом сидел у стены, не поднимая глаз.

Верховный Координатор открыл заседание не словами, а жестом. Он кивнул начальнику службы безопасности. Тот встал и, не говоря ни слова, лично проверил блокираторы частот, затем запер массивную дверь на физический ключ, который после щелчка замка положил перед собой на стол. Ритуал был красноречивее любых вступительных речей: то, что будет сказано сейчас, не должно было выйти за эти стены никогда.

— Отчёты изучены, — начал Координатор. Его голос был низким, лишённым интонаций. — Выводы медицинской комиссии, данные программы «Урожай», прогнозы демографов — всё сходится в одной точке. Программа «Рассвет» не просто потерпела неудачу. Она подписала смертный приговор нашему биологическому виду в его нынешнем, «улучшенном» виде. Поколение «Детей Рассвета» — последнее. Их дети, если бы они могли их иметь, были бы такими же. Через восемьдесят, от силы сто лет, на Земле не останется ни одного носителя «Генома Победы».

В зале не было ни вздохов, ни стонов. Шок уже прошёл. Оставалась лишь голая, невыносимая констатация факта, которую они пережевали в одиночку, а теперь должны были выплюнуть на общий стол.

— Возможности исправить положение? — спросил пожилой генерал, но в его вопросе не было надежды. Это был ритуальный вопрос, необходимый для протокола, которого не будет.

— Нулевые, — ответил голос из динамика. На экране возникло бледное, осунувшееся лицо доктора Элис Реннер. Она находилась в изолированной лаборатории. — Редактирование невозможно. Создание жизнеспособных гибридов с остатками естественной популяции — теоретически возможно, но потребует десятилетий, которых у нас нет, и даст биологически нестабильный результат. Мы исчерпали эволюционный ресурс. Наш вид завершил свой путь.