Их технологии, лишённые спутников, адаптировались. Небеса, закрытые для рискованных полётов реактивных самолётов, вновь, как век назад, заполнили дирижабли. Медлительные, уязвимые, но не требующие сложных цифровых систем наведения. Они стали глазами и кулаком новой империи. С их бортов, с высоты, с которой были отлично видны любые крупные скопления биомассы в прозрачной воде, сыпались глубинные бомбы. Это была грубая работа: где предположение, где данные старого сонара, там и бомбёжка. Они не столько воевали с конкретным врагом, сколько пытались выварить океан, сделать его безжизненным, выжечь саму возможность в нём существовать. Я слышал эти взрывы, как далекий, глухой стук в дверь моего дома.

Так сошлись стороны в моем восприятии: безликий бог-океан, истощающий цивилизацию; королева-призрак, творящая месть на руинах своего дома; жалкий прагматик, похороненный под обломками своей политики; и единое человечество, сплочённое всепоглощающей ненавистью и бомбящее море с воздушных шаров, в тщетной надежде убить саму воду. Война приняла свои окончательные, чудовищные формы.

Причалы, шлюзы, волноломы- «глубинные» работали с фундаментами, разрушая их. По ночам, используя способность к сверхконцентрированному воздействию на материю, они вызывали контролируемую эрозию в ключевых точках бетонных массивов. Капиллярные трещины, невидимые глазу, за ночь пронизывали опоры. Через месяц могучий пирс, способный принимать танкеры, внезапно и беззвучно проседал в воду, как подточенный зуб. Вода в акваториях портов насыщалась спорами агрессивных водорослей, которые забивали системы охлаждения судовых двигателей, превращая их в беспомощные коробки.

Удар по Опреснительным заводам был ударом по самой жизни на побережье. «Глубинные» не штурмовали охраняемые комплексы. Они отравляли источник. В местах водозабора появлялись необъяснимые «цветения» воды — биолюминесцентные пятна микроорганизмов, чей метаболизм вырабатывал сложные полимеры, намертво заклеивавшие мембраны и фильтры. Заводы останавливались, а очистка требовала времени, которого у осаждённого побережья не было.

Их война была войной тихого удушения. Каждая успешная операция была маленькой победой, но главным эффектом был кумулятивный паралич. Торговля замирала. Связь прерывалась. Города на побережье, и без того находящиеся в состоянии осады, начинали задыхаться. Это был план, исполненный с изящной жестокостью.

Если «Глубинные» вели хирургическую войну против инфраструктуры, то «сухие» отвечали тотальной войной против биосферы. Их подход был грубым, расточительным и отчаянным, продиктованным фанатизмом и технологической ограниченностью, на которую я рассчитывал. Они не могли поймать призрака, поэтому решились убить море, в котором он прятался. Основной их тактикой стало площадное бомбометание. Дирижабли, зависая над районами, где фиксировались аномалии (по старым картам рыбных скоплений, по данным немногочисленных эсминцев), начинали методичный, неторопливый ад. С бортов сыпались бомбы замедленного действия, установленные на разные глубины. Взрывы гремели не для того, чтобы попасть в цель, а для того, чтобы создать зону тотального хаоса и убийственного давления. Это была попытка выбить рыбу из пруда динамитом. На палубах дирижаблей дежурные наблюдали в бинокли за водой, ожидая увидеть всплывающие тела или пятна крови. Их разочарованные реплики долетали до меня по радиоволнам: «Цель — сектор семь! Залп! Пусть их боги, если они есть, примут эти подарки!... Никаких всплесков, командир. Только пена... Неважно. Сеем смерть. Рано или поздно мы наткнемся на их гнездо».

Отчаявшись, наука «сухих» бросила все силы на создание «избирательных» ядов. В воды сбрасывались тонны реагентов, предназначенных для нарушения клеточного дыхания существ с изменённым метаболизмом. Создавались генетические вирусы-камикадзе, которые должны были поражать специфические последовательности ДНК «Глубинных». Но океан был слишком велик, а его новые обитатели — слишком хорошо адаптированы. Яды разносились течениями, отравляя побережья и убивая обычную фауну, но редко достигали своей истинной цели. Вирусы мутировали или становились добычей простейших. Война с экосистемой оказалась войной с планетой, и планета отвечала красными приливами, мутировавшими водорослями и новыми болезнями, выброшенными на берег. Они били по мне, но попадали в себя.

Последним, отчаянным оружием стали попытки стерилизовать бухты и заливы. С барж опускались мощнейшие гидролокаторы и излучатели низкочастотных волн, чьи задачи были просты: создать зону, непригодную для любой сложной жизни. «Кипятить» воду звуком. Это приводило к массовым выбросам китов и дельфинов на берег, к гибели всего живого в радиусе действия, но стоило колоссальной энергии и было эффективно лишь локально. Как только установки увозили, океан, словно живой раной, снова затягивал это место, и в него возвращалась жизнь — порой, ещё более странная и злобная, чем прежде. Они не могли убить море. Они лишь злили его.

Таким образом, война зашла в стратегический тупик, превратившись в ритуал взаимного истребления и отравления, бесконечный цикл, который я наблюдал. «Глубинные» методично подтачивали основу технологической цивилизации, обрекая её на регресс. «Сухие», в ярости и страхе, пытались уничтожить сам океан, нанося удары по планете, которая их же и породила. Не было сражений. Была томительная, изнурительная агония двух миров, где победа измерялась не занятыми километрами, а способностью противника дышать, пить и поддерживать связь ещё один день, ещё один год. Это была война, в которой не оставалось места героям, только палачи и жертвы, медленно тонущие в трясине собственной ненависти.

Десятилетия медленного противостояния стерли не только города с карты. Они стерли память, что было частью моего плана. Сменилось целое поколение, рожденное уже в тени Великого Отлива. Для них мир, лишенный спутников, интернета, глобальных перелетов и незагрязненных побережий, не был катастрофой. Он был данностью. Единственной реальностью, которую они знали, и я был частью этой реальности как миф или кошмар.

На суше дети росли под свинцовым небом, редко прорезаемым лучами солнца, которое все еще боролось с пеплом вулканов. Их учебники, отпечатанные на грубой бумаге, рассказывали не о великих открытиях или искусствах, а о Священной Войне. Истории о сияющих подводных городах-утопиях превратились в сказки об ужасных царствах морских демонов, где царил извращенный разум и где людей ждала мучительная смерть. С детства они учились разбирать и собирать винтовку, отличать звук своего дирижабля от чужого, читать карты течений, чтобы знать, откуда ждать атаки. Их колыбельными были дальние раскаты глубинных бомб, а праздником — редкий день, когда в сети неводов у полуразрушенного пирса оказывалась не отравленная рыба, а пригодная в пищу. Их вопросы были вопросами нового времени: «Папа, а что такое «самолет»?» — «Это было, сынок. Как и многое. Летало быстро, громко. Но демоны украли небо. Теперь у нас есть «Цеппелины». Они надежнее. С них видно, где скрывается скверна».

В океане дети «Глубинных» рождались уже с жаберными щелями и чувствительной к свету кожей. Они не учились дышать воздухом — это был неестественный, опасный навык, необходимый лишь редким разведчикам. Их мир был трехмерным, пронизанным звуками и течениями. Им с молоком матери передавался не миф о прекрасном новом мире, а правда о Великой Измене. Им показывали через нейросеть-DeepNet не искусство, а архивные кадры: рождение ядерных солнц над Коралловой Спальней, лица погибших, последние сигналы с «Колыбели». Война для них была не идеологией, а экзистенциальным условием, таким же естественным, как необходимость избегать водоворотов или ядовитых медуз. Они тренировались не в спортивных залах, а в лабиринтах затопленных руин, учась бесшумному движению, управлению биоэлектричеством и распознаванию частот вражеских гидролокаторов. Их вопросы были другими: «Мать, а почему мы не построим снова большой город, как на старых голограммах?» — «Потому что большой город виден с неба, дочка. Виден — значит, мертв. Мы были строителями. Они сделали нас охотниками. Теперь наша сила — в том, чтобы быть тенью, быть частью воды. Города остались в прошлом, вместе с доверием».