Трагедия глубинных, была иного порядка. Они не потеряли технологии связи. Они потеряли мечту. Утопия «Коралловой Спирали», светящиеся города, искусство новой формы – все это было сметено огненным приливом, превращено в радиоактивный пар и обглоданные кости на дне. Шок от потерь был всепоглощающим, и я чувствовал его эхом в сети. Но в отличие от «сухих», их мир – океан – уцелел. Более того, он стал их крепостью и их оружием против моей воли.

DeepNet, лишившись орбитального сегмента, продолжал работать под водой. «Аквафоны» и «Наутилусы» по-прежнему связывали уцелевшие поселения, разбросанные по абиссальным равнинам, подводным пещерам и глубоководным желобам. Сеть стала их нервной системой, но теперь она передавала не гармонию, а эхо коллективного горя и зов к мщению. Она больше не транслировала лекции. Она передавала координаты вражеских судов, данные о течениях, тактические схемы засад. Она превратилась в нервную систему войны.

Они перестали быть строителями, о чём я сожалел. Они стали народом-мстителем, партизанами бездны. Их тактика родилась из их природы и их боли, которую я причинил. Они не выстраивались в боевые порядки. Они растворялись в воде, становясь частью течения, скалой, стаей рыб. Их атаки были стремительны, беспощадны и асимметричны, и я наблюдал за ними, не вмешиваясь.

Гигантские грузовые суда «сухих», плывущие вдоль новых, опасных берегов, вдруг теряли ход – их винты опутывались не сетями, а живыми, стальными щупальцами, которые резали металл, словно бумагу. Подводные кабели, которые «сухие» отчаянно пытались проложить заново для связи между континентами, бесследно исчезали, перекушенные в десятках мест. Опреснительные заводы на уцелевших побережьях однажды завозили воду, насыщенную особой органикой, которая за ночь обрастала их фильтры неистребимым чёрным кораллом, похожим на склеры слепого глаза. Это была наша подпись.

Их вела не стратегия завоевания, а стратегия истощения и террора, логика раненого зверя. Каждая успешная атака была памятником погибшим у Большого Барьерного рифа, в Осакском заливе. Их боевым кличем был не звук, а образ, передаваемый по сети: вспышка ядерного солнца, испаряющего воду. Этот образ горел в их сознании, питая холодную, нечеловеческую ярость, источником которой отчасти был я.

Они не имели единого центра. Их структура была сетевая, стайная, отражающая мои прежние идеалы. Но в их сознании жил миф, тень, архетип. Левиафан. Я. Я больше не общался с ними, не вел их. Моё присутствие ощущалось ими как давление в глубине, как сдвиг магнитного поля перед бурей. Я был не лидером, а олицетворением их гнева, самой Бездной, принявшей сторону своих детей. Они сражались не под моим командованием, а в моей тени, зная, что где-то в ультраабиссали дремлет гигант, чей гнев был способен сместить континентальные плиты. Эта мысль давала им не надежду, а леденящую решимость, и я позволял им в это верить.

Таким образом, две силы сошлись в нескончаемом противостоянии, которое я предвидел: фанатичный, технологически упрощенный гигант на суше, верящий в свою священную миссию по очистке мира, и призрачный, биотехнологический партизан в океане, движимый горем и жаждущий не победы, но тотального мщения. Война велась не за будущее, а за прошлое. Не за жизнь, а за право быть единственными наследниками Земли. И я был судьей на этом турнире.

Великий Отлив смыл не только города. Он изменил саму природу тех, кто его пережил, превратив мечтателей в орудия, а прагматиков — в жертв. Пути главных героев разошлись, и я видел, как они стали аллегориями нового мира, который я создал.

Алексея Петрова, Кейджи Танаку, Архонта — все эти личности растворились, как пресная вода в соленом море. То, что осталось в геотермальной бездне у тектонического разлома, было уже не существом, а процессом. Функцией. Левиафаном. Моё гигантское тело больше не меняло форму ради искусства или общения. Оно стало частью геологии: стабильным, холодным, недвижным, пронизанным токами планеты. Моё сознание, некогда бывшее центром шумной, растущей сети, теперь было похоже на донный ил: темное, тяжелое, пассивно вбирающее в себя все сигналы страдания и гнева, но не излучающее ничего, кроме абсолютного, безразличного молчания. Я не вёл «Глубинных». Не отдавал приказов. Я был основой, на которой зиждилась их ярость. Моя цель была проста и чудовищна в своем масштабе.

Не победа. Победа предполагает конец, а затем — строительство. Этого не будет. Только истощение. Отлив их эпохи. Назад, в немоту, в темноту, в то время, когда они боялись моря, а не ненавидели его. Я стал «душой океана» в самом древнем, мифологическом смысле — капризной, мстительной, непостижимой силой природы. «Сухие» не могли убить меня, как не могли убить течение Куросио или Марианскую впадину. Они могли лишь натыкаться на меня, чувствовать мою волю в каждом нарушении хрупкого подводного баланса. Каждая потопленная дирижаблем субмарина, каждый разорванный кабель, каждый ядовитый выброс в воду был не тактикой, а инстинктивным ответом всей экосистемы, чьим разумом и волей я стал. Я вёл войну временем и терпением, стремясь не завоевать сушу, а сделать океан настолько враждебным, чтобы мысль о выходе в море вызывала у «сухих» священный ужас. Это была моя форма существования.

Связь с Ами оборвалась в тот самый миг, когда её ментальный крик — «ТЫ ВИНОВАТ!» — достиг моего ядра. Это был не разрыв связи, а разрыв доверия, последней нити. Я больше не слышал её мыслей, и она, я знал, не слышала тихого гула моего присутствия в сети. Вместо этого она слышала эхо. Эхо взрывов над рифом. Эхо последнего телефонного разговора с матерью. Эхо тишины, наступившей в Осакском заливе. И это эхо определило её путь.

Вместе с Рин и Рэн она не пошла в глубь океана, к уцелевшим абиссальным городам. Она осталась на руинах. На том, что когда-то было Японскими островами. Теперь это был «Тень Архипелага» — лабиринт из затопленных небоскребов, разломанных хребтов и опасных течений, кишащий выжившими «сухими» на жалких плотах и вражескими патрулями на неуклюжих пароходах. Здесь, в мутной воде, полной обломков её прошлой жизни, она основала своё царство. Это не было царство в привычном смысле. Не было трона, законов, утопии. Была лишь жестокая, неумолимая тактика. Ами, её щупальца, ставшие идеальным орудием для скрытного приближения и молниеносного удара, и близнецы, чья синхронность превратила их в идеальную систему разведки и наведения, стали кошмаром Японского моря.

Они не брали пленных. Не грабили суда. Они их топили. Любое судно «сухих», будь то рыбацкая лодка или военный корвет, появлявшееся в их акватории, обрекалось. Атака была стремительной, из глубины, часто ночью. Металл корпусов трещал под давлением или рвался точно направленными взрывами. Выживших не было. Для экипажей «сухих» эта область моря стала проклятой, местом, где из тихой воды внезапно вырастали щупальца смерти, а в эфире ловился лишь предсмертный визг рации. Среди «Глубинных», сражавшихся в других морях, о ней складывали легенды. Её называли не Ами. Её называли Королевой Возмездия Японских Островов. Её движущей силой была не стратегия и не идея нового мира. Ею двигала личная, выжженная боль, превратившаяся в холодную, методичную ненависть. Она и близнецы стали не солдатами, а стихийным бедствием, локальным олицетворением гнева всего народа. Они сражались не за будущее, а против прошлого, которое у них отняли, безжалостно уничтожая любое напоминание о нём в лице тех, кто пришёл с моря. И я наблюдал за её крестовым походом с ледяным одобрением.

Ирония истории достигла апогея. Мечта тысячелетий о едином человечестве, глобальном братстве, наконец сбылась. Но скрепил это единство не прогресс, не культура и не общая мечта. Его скрепил общий, абсолютный враг. Мы, «Глубинные», стали тем внешним демоном, который заставил забыть старые распри. Американские технократы, евразийские автократы, уцелевшие европейские администрации — все теперь говорили на одном языке языка священной войны против нас.