В одной из подводных пещер, прозванной «Мастерской», собралась дюжина молодых.

В центре пещеры, на плоском камне, лежала девушка по имени Лира. Её подруги — Кай и Джин — сосредоточенно водили пальцами по её предплечью. Их кончики светились мягким голубым сиянием — не внешним, а идущим из-под кожи, высвобождаемой волей.

— Держи фокус, Лир, — шёпотом говорила Кай. — Не на яркость, на контур. Представь чёткую линию.

— Я… я пытаюсь, — сквозь стиснутые зубы отвечала Лира.

На её коже, там, где водили пальцы, вспыхивало и гасло хаотичное свечение, похожее на северное сияние в миниатюре.

Выживание перестало быть вопросом, — думала про себя Марн, наблюдая со стороны. Она была старше, её поколение менялось от страха — чтобы дышать, чтобы видеть, чтобы выжить. Их изменения были молитвой, выцарапанной на собственной плоти. А для этих молодых… им тесно, они играют.

Марн смотрела, как молодые колдовали над плотью, и чувствовала странный вибрирующий стыд. Её собственные изменения были функциональны: усиленные мышцы ног для мощных толчков, утолщённая кожа на ладонях. Инструменты для труда. А они… они пытались нарисовать картину. На собственном теле.

— Получилось! — воскликнула Джин, отскакивая назад.

На предплечье Лиры, там, где была хаотичная вспышка, теперь светился чёткий, изящный узор. Он напоминал ветвь коралла, тонкую и ажурную. Свет был не монотонным, а пульсировал мягкой волной от запястья к локтю и обратно, как дыхание.

— Океан ты мой… — выдохнул кто-то из наблюдающих. — Это же… красиво.

Лира подняла руку, заворожённо глядя на своё творение. В темноте пещеры светящийся узор отбрасывал призрачные блики на стены. Это была не утилитарная функция. Это не помогало дышать, быстрее плавать или лучше видеть. Это было… бесполезно. И оттого — бесценно.

— Давай мне! — оживился юноша по имени Эли. Его собственная «модификация» была классической — широкие перепонки между пальцами и жабры. Он подбежал к Лире. — Я хочу не просто свет. Я хочу… цвет. Как у рыбы-попугая.

— Цвет — это сложнее, — предупредила Кай, но в её глазах уже горел азарт исследователя. — Свет — это просто перестройка люминофорных клеток. Цвет… это нужно менять отражение света, пигментацию. Это глубже.

— Я готов, — упрямо сказал Эли. — Я всё лето тренировался на регенерации. Чувствую каждую клетку на кончике пальца.

Они говорят о клетках, как художники Возрождения — о полутонах и лаках, — думала Марн, и стыд понемногу уступал место изумлению. Их язык был уже другим. Не «у меня есть жабры», а «я чувствую каждую клетку».

Эксперимент с цветом пошёл сложнее. Эли сидел, уставившись на тыльную сторону своей ладони, его лицо искажалось от напряжения. Сначала кожа просто покраснела, как от ожога. Потом проступили синие прожилки. Наконец, дрожа, нестабильно, проявился участок кожи с переливчатым бирюзово-изумрудным оттенком, неуловимо напоминающим чешую тропической рыбы. Узор был смазанным, но цвет — настоящим.

— Ух ты… — прошептал он, обалдев от собственного успеха. — Я… я сделал это.

В пещере воцарилась тишина, нарушаемая лишь пузырьками воздуха от их жабр. Все смотрели на это пятно неестественного, прекрасного цвета. Это был прорыв. Не в физиологии, а в сознании.

— А если… глаза? — тихо, почти боясь сглазить, сказала другая девушка, Мико. У неё были большие, тёмные, чисто человеческие глаза. — Не просто лучше видеть в темноте. А… чтобы они светились. Или цвет поменяли.

— Радужка — это мышца, — моментально отозвался Эли, уже чувствуя себя экспертом. — Теоретически… можно. Но это опасно. Можно ослепнуть.

— А я попробую, — заявила Мико. В её голосе звучал вызов самой себе, миру, прошлому. — Я не хочу быть «нормальной». Я хочу быть… другой. Своей.

Марн не выдержала и подошла ближе.

— Вы понимаете, что делаете? — спросила она, и её голос прозвучал грубее, чем она хотела. — Это не игрушки. Это ваше тело. Единственное, что у вас есть.

Молодые обернулись на неё. В их взглядах не было ни страха, ни непочтения. Было спокойное, чуть снисходительное недоумение.

— Мы это и понимаем, Марн, — мягко сказала Лира, поглаживая своё светящееся предплечье. — Именно потому и меняем. Раньше наше тело было тем, что нам дали. Данностью. Проклятием или спасением. А теперь…

Она улыбнулась, и в её улыбке была вся бездна новой, зарождающейся философии.

— Теперь оно стало нашим первым произведением искусства. Данность — это скучно. А мы хотим творить.

Марн отступила, не находя слов. Она смотрела на эти молодые лица, озарённые внутренним и внешним светом, на пятно цвета на руке Эли, на решимость в глазах Мико. Они перестали приспосабливаться к океану. Они начали разговаривать с ним. И их языком была красота. Бесполезная, рискованная, ослепительная красота.

Мы боролись за право быть собой. А они это право уже взяли и пошли с ним туда, куда нам и в голову не приходило. Выживание закончилось. Начался поиск. Поиск самовыражения.

И где-то в глубине, холодной и далёкой, Архонт, чьё собственное тело было монументом целесообразности и власти, уловил первые, робкие импульсы этого поиска. И не осудил. Он просто… отметил. Как учёный отмечает появление нового, не предсказанного теорией, свойства материи. В этой детской игре со светом и цветом зрела сила, которой не было в его расчётах. Сила чистой, ничем не ограниченной воли к прекрасному.

Они не лепят себя по чертежам, — наблюдал Архонта, — Они не инженеры. Они — медиумы. Они прислушиваются к эху океана внутри собственных клеток и дают ему форму. Через желание. Через тоску. Через чистую, ничем не замутнённую волю «быть как…» или «быть иным». Дар — это не инструмент. Это диалог. Диалог тела с той бездной, что теперь живёт в нём самом.

Не было генетических шаблонов, скачанных из сети. Не было инструкций. Был только внутренний зов и ответ плоти.

Семьдесят процентов публичного трафика в DeepNet — не текст, не голос. Это образы. Чувства. Всплески чистой, немой эстетики.

Перед его внутренним взором возникали не графики, а вспышки. Краткие, яркие пакеты данных, передаваемые от «Аквафона» к «Аквафону». Не запросы. Демонстрации.

Он не читал слова «как сделать узор». Он ловил сам образ узора — чувственный отпечаток восторга от собственной, только что изменённой кожи, посланный в сеть, как крик: «Смотрите!»

Раньше лента общего канала напоминала сводки с фронта или протоколы научного эксперимента: «Научился держать дыхание на два часа… Выдерживаю давление на двухстах метрах… Вижу теплое течение в темноте…» Сухо, буднично, необходимо для жизни.

Теперь сквозь сеть проходила волна иного. Образы, выхваченные из потока, были похожи на сны наяву: вспышка изумрудного света на скуле… ощущение прохлады перламутра на кончиках пальцев… внутреннее видение своего отражения с глазами, глубокими, как ночное море… смутный, но властный зов кожи, желающей стать не гладкой, а ребристой, как раковина наутилуса…

Архонт позволил этому сияющему потоку ощущений пройти сквозь себя. Он открыл канал не к данным, а к самим состояниям — к тем эмоциональным откликам, что метили каждый такой образ в сети. И там, под слоем радости и гордости, он уловил общее: не вопрос «как», а утверждение «я почувствовал». Не изучение, а озарение.

Вести о первых экспериментах на Большом Барьерном рифе, вспыхнувшие почти год назад, стали искрой в пороховой погреб коллективного сознания. То, что начиналось как робкая забава, за месяцы выросло в целое движение. Возникли школы, мастерские, целые форумы на DeepNet, посвящённые «тонкой настройке». Появились первые звёзды — «био-дизайнеры», визионеры, предлагавшие не просто изменения, а целые философии формы. Индивидуальное творчество созрело для демонстрации. Ему потребовался подиум. И подиум был создан.

Атлантис.

Не мифический город, а новая, искусственная столица, возведённая в рекордные сроки на подводном плато Кэмпбелла, к югу от Новой Зеландии. Это была не имитация городов «сухих». Здесь не было улиц. Были потоки — мощные, архитектурно спланированные течения, служившие транспортными артериями и разделявшие пространство. Структуры города напоминали гигантские, полые внутри раковины наутилуса, кристаллические формации или стаи застывших в танце скатов, выросшие из биоармированного коралла и светящегося полимера. В самом сердце этого чуда инженерной мысли и биологии раскинулся Амфитеатр — колоссальная геодезическая сфера из прозрачного, упругого материала, внутри которой вода была идеально чиста и неподвижна, создавая условия безупречной видимости.